— Ну, ты ж сам писал, чтоб я Фёдора Александровича привёз.
— Я его посля пришлю тебе, Ваня. Не беспокойся. А пока пойду с ним на Можайск.
— Так сразу? Зачем?
— Надо, Ваня. Надо свою силу показать, чтоб другие знали — мы зубастые. Уверен, Святослав Глебович Можайский не ждёт нападения, в Москве, мол, траур по князю. Я его и прихвачу на полатях.
— Может, всё же лучше после сороковин[172]?
— Нет, нет, Ваня, отец не зря про Можайск говорил. Надо его душеньку порадовать. Можайск — на щит, то-то будет отцу весело там. И потом, в строительстве я преуспел, видел, какие заборола и вежи отгрохал с захода?
— Видел.
— Ну вот. Надо и на ратном поле себя показать.
— А что ж ты со Святославом сделаешь?
— А прогоню куда подальше. Надо к Москве уделы приращивать, Ваня. Наростам с пяток, тогда нам никакой Андрей с Дюденей не страшен будет.
— Ты так думаешь, Юрий?
— Так будет, Ваня, вот увидишь. Отец об этом мечтал, а нам это делать надо.
20. В КОЩЕЕВОМ СЕДЛЕ
Однако, как ни спешил Юрий Данилович в поход, показать себя на ратном поле, выступить так скоро не удалось. Надо было дружину собрать, вооружить, да и деньжата для похода требовались немалые.
По молодости не учёл всего князь Юрий. Думал, сядет на коня, выхватит меч, крикнет: «За мной!» — и поскачет на Можайск.
Ан нет. Готовиться надо. Одно смекнул Юрий очень даже правильно: никому не говорил, куда идти собирается, даже самому воеводе туману подпускал, мол, против возможных врагов всегда быть готовым надо. Учёл урок деда своего — Александра Невского, который, собираясь на свеев, сделал всё возможное, чтоб враг ничего не узнал о его приготовлениях и выступлении.
Так всё лето и прособирался московский князь. Заслыша стук московских наковален, насторожилась Тверь: на кого ж удалой князь сбирается? Не на татар же. А на кого?
Михаил Ярославич тихонько слал в Москву подсылов, разнюхать планы Юрия Даниловича. Те, возвращась, ничего путного сказать не могли, более гадали на бобах:
— Може, на Ростов пойдёт, а може, и на нас.
— Да никуда он не пойдёт.
— Как никуда? А зачем гору копий наклепал?
— Ну как зачем? На то князь, чтоб о защите бдеть.
— Ох, не к добру эти бденья. Не к добру. И данщиков ещё летом по весям разогнал. Почему?
Вот это и настораживало Михаила Ярославича, за данью-то обычно осенью выезжали. Издревле так повелось. А тут с лета начал.
— Ясно, к рати готовится Юрий, — говорил князь Александру Марковичу. — Но вот на кого?
— Возможно, и на нас, — вздыхал пестун.
— С Данилой-то у нас тишь да гладь была, а с этим мальчишкой хлебнём, чует моё сердце. Он, ещё будучи отроком, зубы показывал. Помнишь?
— Да помню я.
— И на съезде глазами посверкивал, когда я говорить начинал. Хоть и молчал, права голоса не имея, но зла не скрывал. Всё на роже написано было.
На всякий случай укреплялась Тверь. Младшая дружина так и жила в гриднице, бдела на вежах[173] и при воротах. Далеко в сторону Москвы были продвинуты дозоры, дабы заранее предупредить князя, если появится московский полк.
Лишь к осени была готова московская дружина к рати. Но Юрий Данилович не спешил выступать, решил переждать осеннюю слякоть, а уж по снегу и двинуться на санях.
Но дожди кончились, начались морозы, а снега всё не было, земля замёрзла, окаменела. Иногда чуть-чуть сеяло с неба крупкой, но настоящего белого одеяния земля так и не дождалась. Крупка под солнцем быстро таяла, земля обсыхала и в звёздную ясную ночь опять каменела.
— Видно, снега мы ныне не дождёмся, — вздыхал Юрий Данилович. — Зря сани готовили.
— Да, — качал головой воевода Фёдор Александрович. — Озимь ныне вымерзнет. В грядущее лето без хлеба опять будем.
Полк, вооружённый для рати, проедался без пользы. Не дождавшись снега, князь Юрий велел выступать на зимнего Николу[174], поставив обоз на телеги. Поскольку двинулся полк на заход, было сказано: «Идём под Смоленск». И тут хитрил Юрий Данилович, зная, что весть эта обязательно долетит на сорочьем хвосте до Можайска, успокоит тамошнего князя, усыпит.