— Есть.
— Где?
— В Брянске князь Василий[178].
— Кем он тебе доводится?
— Племянник.
— У-у, нехорошо. Племянник с уделом, а дядя без угла. Нехорошо. Посадим тебя в Брянске, Святослав Глебович. Пойдёшь?
— А Можайск?
— Про Можайск забудь, если сам себе добра хочешь. Я спрашиваю, в Брянск пойдёшь?
— А Василий?
— Василия выгоним. Я тебе помогу. А про Можайск больше чтоб не заикался. Это теперь московский удел.
Святослав Глебович вздохнул, но во вздохе этом слышалось согласие, хотя и вынужденное, но согласие. В кощеевом-то седле не шибко поартачишься, согласишься на то, что обещают, да ещё спасибо скажешь.
21. КОНЧИНА АНДРЕЯ
На этот раз не суждено было великому князю Андрею Александровичу добраться живым до своего удела — Городца. Помер в пути из Орды, пережив младшего брата Данилу всего на год с небольшим...
Привезли его в гробу заколоченном бояре Акинф и Давыд — зять последнего. И когда гриди внесли гроб в собор Михаила Архангела и открыли крышку для отпевания, увидели уже почерневшее лицо покойного, и тяжёлый дух, исходивший от трупа, распространился по храму. Была серёдка лета 1304 года, где ж было сохраниться телу?
В этом соборе был отпет князь Андрей и тут же положен в каменном гробу. Успокоился навсегда беспокойный князь, принёсший немало горя отчине. Но смерть его ничего хорошего не сулила Русской земле.
Сразу после тризны по умершему собрался отъезжать к другому князю Акинф, молвив на семейном совете:
— Боярин без князя что пёс без двора. Ты едешь со мной, Давыд?
— А куда?
— К князю московскому Юрию Даниловичу.
— Эх, кабы был жив Данила Александрович, — вздохнул зять. — А этот...
— Что этот?
— Зловреден несколько.
— А Андрей так добр был?
— Андрей тоже не мёд, но всё же привыкли как-то.
— И к тому привыкнем.
— А може, в Тверь лучше? — подал голос Фёдор.
— А ты сиди, — осадил Акинф сына. — Куда отец, туда и вам с Ванькой надлежит. Сказано — в Москву, едем все в Москву. Вон и сестра с зятем с нами.
Обоз боярина Акинфа более тридцати подвод насчитывал. С семьёй его ехали и челядь, конюхи, повара, кузнецы, рабы и даже несколько псов-цепняков бежали у колёс. Всех дворовых вооружил Акинф бережения ради в неблизком и опасном пути. Только рабам не доверился боярин, а чтоб не сбежали в дороге, забил их в колодки и как псов привязал к телегам, наказав для устрашения:
— Кто вздумает бежать, на месте убью.
А куда бежать рабу? В лес на голодную смерть, зверю на закусь. Везли с собой весь скарб, посуду, котлы, крупу, муку и даже несколько кодовб с мёдом. Была и казна у боярина — невеликая, но и немалая по его чину, где-то около двухсот гривен. Казну в кожаной калите, туго завязанной, сунул боярин в самое надёжное место — под зад жене своей, наказав строго:
— Сиди и не вздумай вставать.
— А как же? Ежели мне...
— Ежели припрёт дюже, я подменю.
Так и ехали, угреваясь на казне по очереди, но ни на мгновение не оставляя без присмотра и щупанья ягодицами: на месте ли? Слава Богу, доехали благополучно.
Князь Юрий Данилович с братьями встретил приезд Акинфа с нескрываемым удовлетворением, тем более что за ним потянулись из Городца и другие.
— Прими, надёжа князь, под свою высокую руку.
— Сколько народа у тебя? — спросил Юрий Данилович.
— Со слугами и рабами сотни полторы будет.
— Сколько копейщиков можешь выставить?
— Полёта наберу, ежели что.
— А вершних? С конями?
— Ох, князь, сам знаешь, год-то какой был.
— Знаю. Ты говори, сколько потянуть можешь?
— Ну, десять от силы, Юрий Данилович, ей-богу, разорил нас неурожай-то.
— Ладно. Селись пока на посадке за Яузой. Не забывай ко двору являться. Думать.
За Акинфом подъезжали и другие бояре Андреевы, но те поскуднее были, более тридцати копий не могли князю обещать.
И когда являлись ко двору княжескому, Акинф, как наиболее важный, садился ближе всех к стольцу князя, и никто не мог оспаривать его преимущества: калита-то у Акинфа была поувесистее.
Но тут из Киева прибыл богатейший боярин Родион Несторович с сыном и со всем своим двором, насчитывавшим тысячу семьсот человек. И сразу затмил всех московских и городецких бояр. Согласно богатству его и знатности ему была и честь воздана Даниловичами. Что, конечно, явилось оскорблением для других.
178