— Ну, а как ты думаешь, Фернандо бегает за Мели? — спросил Тито.
— Может быть.
Железная дорога шла по высокой насыпи, пересекая равнину напрямую. По склонам насыпи карабкались кусты, которые доставали до вагонных колес, а там, дальше, где поднимались холмы, железная дорога, не сворачивая, врезалась в них узким туннелем. Отсюда виден был нижний бьеф плотины. Сотни людей в купальных костюмах жарились на солнце, расположившись на бетонных плитах. На раскаленной полосе скапливались, копошились маленькие людские фигурки — яркая, пестрая мешанина: руки, ноги, торсы, головы, купальники, — полная анархия, ни намека на порядок.
— Пойдем, Тито, нас ждут. Если б они знали, что мы все еще стоим тут…
Ниже плотины река, вырываясь из затворов водослива, вновь обретала стремительность. Там она бежала по неглубокому ложу среди валунов и красных полос отмелей с зелеными пучками пырея. Здесь вокруг было много закусочных — небольшие одноэтажные домики, рассыпанные вдоль реки. Одни стояли высоко, на холме с песчаными склонами, другие — у самой воды, у плотины, так что отсюда видны были только их крыши да увитые виноградом беседки, битком набитые людьми. Отчетливо доносились голоса и взрывы смеха, стук кулаков и кружек о деревянные столы, дым и запах еды; видно было, как под раскидистыми ветвями огромной шелковицы снуют с подносами в руках девушки, меж которыми иной раз мелькал новоявленный официант в белой куртке и с галстуком-бабочкой. В двух закусочных, расположенных на самом верху, мимо которых сейчас проходили Тито и Мигель, собралась публика поспокойней. Здесь за трапезой посетители тихо и мирно беседовали. Мигель и Тито свернули на дорогу, ведущую к шоссе, пошли вдоль проволочной сетки, ограждавшей справа виноградник. А слева от дороги тянулся неогороженный виноградник, куда со всех сторон беспрепятственно проникали ватаги ребят. Старик сторож ничего не мог с ними поделать, только швырял камнями и отчаянно ругался.
— Вот этому воскресенье действительно в праздничек, только пошевеливайся, — заметил Тито.
Ближе к шоссе стояли дома, окруженные глинобитными стенами, на которых сверху блестело битое бутылочное стекло.
— Вот уж это, по-моему, ни к чему, — сказал Мигель, указывая на стены. — Плохим человеком надо быть, чтоб такое устроить.
— Бывают люди, которые воровства боятся хуже лихорадки.
— Оно, конечно, никому не нравится. Но бороться с воровством вот так — не дело. И не столько само по себе это нехорошо, сколько потому, что этим самым выражают. Ну, что они нам показали? Ничего, кроме себялюбия и страха за свое добро.
— Это верно. Хорошего тут мало.
— Ведь надо же! Видно, тот, кто придумал эту штуку с битым стеклом, остался очень доволен. Уж наверняка был самый что ни на есть поганец и жадюга. Просто сукин сын.
— Правильно говоришь.
Они подошли к кафе Маурисио.
— Привет.
— Ну как, ребята? Хорошо искупались?
— Да ничего.
— Обедать, значит, здесь будете?
— Нет, на реке. Мы пришли за судками.
— Что ж, отлично. Вам еще вина? Вижу, с тем, что налил утром, вы хорошо управились.
Маурисио взял пустые бутылки со стойки. Лусио сказал:
— Слушай, налей им по стаканчику, я угощаю, а заодно и всем нам налей.
Мигель обернулся:
— Большое спасибо.
— Не за что.
К Маурисио подошел полицейский и спросил, кивнув в сторону Мигеля:
— Этот сеньор, ты говорил, хорошо поет!
Маурисио с укоризной посмотрел на него:
— Да, этот. Чего тебе от него надо? — И он обернулся к остальным. — Сейчас увидите, что значит никому не давать покоя.
Полицейский, не слушая его, подошел в Мигелю и восторженно сказал:
— Извините, позвольте мне вас приветствовать. Меня зовут Кармело Хиль Гарсиа, я большой поклонник пения.
Он обращался к Мигелю так, словно тот был знаменитым певцом.
— Очень приятно.
— Мне тем более. Особенно я люблю фламенко, — продолжал полицейский. — Знаете, прошлой зимой, нет — позапрошлой, я пошел на большую жертву: купил себе проигрыватель. Короче, доставил себе удовольствие. А все ради канте хондо[12]. Не думайте, мне во многом пришлось себе отказать. И все же считаю, оно того стоило. Да, да, теперь я знаю Пене Пинто и Хуанито Вальдеррама — королей песни, всех узнал, наверно, всех…
Он все еще продолжал жать руку Мигелю, который смотрел на него, улыбаясь.
— Послушайте, только не считайте меня профессионалом, — сказал Мигель. — Я немного пою, вот и все. Для друзей.
12
Канте хондо (глубинное пение) — группа народных андалусских песен древнейшего происхождения (сигирийя, солеа, поло и др.); канте фламенко — более поздние андалусские песни (малагенья, петенера, гранадина и др.); отличаются друг от друга манерой исполнения.