Все взглянули на того, кто это говорил. Он был кривой.
— Так это же твои, Оканья, — сказал Маурисио. — Поди посмотри.
Оканья спохватился:
— Ты прав! Это наверняка они. Куда, вы говорите, они пошли?
Кривой показал, стоя в дверях:
— Туда, на жнивье, вон туда они только что пошли, кресло толкают, в него девчонку посадили.
— О, господи! — воскликнул Оканья. — Они ее разобьют!.. — И побежал разыскивать своих детей.
— Туда, туда! Они вон за тем холмом! — продолжал объяснять ему с порога кривой.
Оба мясника, Маурисио и Чамарис подошли к двери. Шофер сказал:
— Так эти ребятишки, что тут недавно прошли, — дети таксиста?
Маурисио кивнул, не отрывая глаз от жнивья. Оканья скрылся за бугром, торчавшим среди пашни.
— По крайней мере, — сказал Кока-Склока, — хоть кого-то поразвлечет эта благословенная колесница.
Кресло на колесах увязло во впадине между двумя буграми, у входа в бывшее убежище, где теперь устроили жилье.
— Амадео!
Дети, вздрогнув, обернулись на голос отца.
— Вы с ума сошли! Ненормальные! — крикнул он им, задыхаясь.
Петрита слезла с кресла. Ее братья молча ждали. Отец подошел к ним.
— Ничего лучшего не придумали? Злодеи! Разбойники!
Он взглянул в сторону, там что-то шевельнулось. Из-за рогожи, закрывавшей вход в убежище, вышла женщина в черном, она молча смотрела на них, скрестив руки на груди.
— Добрый вечер, — сказал Оканья.
Женщина не ответила.
— Какой стыд! — продолжал Фелипе, обращаясь к детям. — Разве вы не знаете, что это кресло — ноги бедного калеки, который не может ходить? Когда вы научитесь хоть что-то уважать? Ты ведь уже большой, Амадео, пора бы соображать, что к чему. И сестренку чуть не разбили! Надо же, что придумали! Ну-ка, помогите мне вытащить эту штуку.
Мальчики бросились помогать. Оканья толкал кресло за спинку, а мальчики крутили колеса. Они прошли мимо убежища — женщина не шелохнулась и продолжала пристально смотреть на них.
— Дети… — сказал ей Оканья. — Нельзя оставить ни на минуту.
Та чуть качнула головой. Преодолев небольшой подъем, они увидели дом Маурисио.
— В какое положение вы меня поставили перед этим человеком? Что я ему теперь скажу? Видите, что вы натворили? Ну-ка, шагайте в сад к маме и сидите там до самого отъезда. Поняли?
— Да, папа, — ответил Амадео.
Оканья заколебался:
— Или нет, постойте, оставайтесь здесь, если хотите, но без глупостей, договорились?
— Да, папа. Мы больше не будем.
— Какие озорные ребята! — сказал Маурисио. — Надо же, что выдумали.
— Ума у них еще ни на грош, — ответил Оканья, ставя инвалидное кресло к стене.
— Такой возраст, — ответил высокий мясник. — У них ничего плохого на уме не было.
— Но старший уже достаточно велик, чтобы не делать такого.
Оканья отер пот платком. Как только он скрылся за дверью, дети рванулись и побежали за дом. Оканья подошел к столику, где сидел паралитик.
— Вы уж простите, ради бога. Мне очень жаль. Но знаете — дети, что с ними поделаешь. Вы уж простите их.
Кока-Склока поднял голову:
— Я? Сразу видно, что вы меня не знаете! По мне, так пусть бы хоть целый день катались. Что с ним сделается? Я только что говорил тут: слава богу, хоть кому-то этот драндулет в радость, хоть ненадолго перестанет быть такой безобразной и безрадостной вещью, какой выглядит, когда в нем сидит ваш покорный слуга. Так что не беспокойтесь и не извиняйтесь, это совсем не нужно.
— Значит, вы добрый человек, раз понимаете это так, и я вам очень благодарен…
— Да что вы! Это я должен быть благодарен вашим детям, хоть вам и удивительно, за то, что они попользовались этой… трехколесной шлюхой и порадовались. Когда бы еще такое пришлось… Ладно: по четырем! — хлопнул он костяшкой по мрамору.
Оканья продолжал:
— Но вы позволите предложить вам стаканчик. И вашим товарищам тоже.
— Ну конечно, дружище! — воскликнул Кока-Склока, снова отрываясь от игры. — Это — сколько вам угодно.
Оканья улыбнулся.
— Тут утешиться не может только тот, кто этого не хочет, — сказал кривой.
Кока-Склока повернулся к нему и закричал:
— Да ты что говоришь, алькарриец[21], похититель кур? Твой кривой глаз — что яйцо вареное!
— Ну вот. Опять он к человеку пристает, — сказал доп Марсиаль. — Ты играй, гляди на игру, сейчас продуешь и снова напустишься на бедного Кармело.
Вошли пять мадридцев: трое молодых людей и две девушки. Поговорили о чем-то с Маурисио и прошли в сад.
— Я сказал и повторяю, что тут утешиться не может только тот, кто этого не хочет, и я знаю, что говорю, — стоял на своем кривой.