Словом, княгиня Шварценберг отчаянно жестикулировала, требуя остановиться, ей нужно было что-то сказать, но мать и бровью не повела до самого Хатвана. Грузовик наконец-то затормозил, милиционер знал один кабачок, который еще был открыт, и мужчины опрокинули по рюмке дешевого рома. Милиционер — Андраш Юхас — по-прежнему маскировался под молчаливого английского камердинера. Хотя прабабушке стукнуло уже девяносто, она была еще крепкой и властной старухой — и большой, как барочный буфет. Говорила она в основном по-немецки. И была, насколько я понимал, кем-то вроде чешского короля, точнее, когда-то была, но теперь эту должность временно отменили. Я боялся ее, потому что меня она никогда не замечала. Лишь однажды, споткнувшись взглядом о мою руку, она подняла ее и презрительно повертела перед глазами.
— Что за пальцы! Ими разве что немцев играть. Уж никак не Шопена! — И отбросила мою кисть, как ненужный предмет.
По прибытии в Хорт, укутанная во все черное, в большие, как у крестьянок, шали с кистями, она днями просиживала на веранде, на солнышке, и примерно раз в час, когда к ней подбиралась тень, приходилось передвигать ее вместе с креслом. Мой страх прошел, когда как-то в моем присутствии прабабка громко испортила воздух. На лице ее не дрогнул ни один мускул. Я рассмеялся и убежал. А король чехов размахивал мне вслед клюкой. Я понятия не имел, кто такие эти самые чехи. Тем более что в ту пору я уже (или, может, еще) был крестьянским ребенком, то ли стряхивавшим, то ли уже стряхнувшим с себя вековое ярмо феодального гнета.
— Мати! Bitte! — повелительно призвала она моего отца в ту ночь, во время стоянки в Хатване, и, стараясь не привлекать внимания, указала бровями на стража порядка. Все, естественно, наблюдали за ними. — Говорят, — зашептала прабабка, — что султан своих слуг мужеского достоинства, — она снова кивнула в сторону Андраша Юхаса, — оказавшихся при его дворе по причине своей красоты, а имя таким легион, отпускает на все четыре стороны по достижении 22 лет.
Прабабка в упор посмотрела на моего отца. Тот кивнул. Тяжело вздохнул. И еще раз кивнул. Прабабка же, неожиданно сменив тему, выразила изумление и неудовольствие тем, что отец умудрился устроить экскурсию при столь отвратительном освещении; такие веселые пикники ей, конечно, всегда были по душе, но тут — она указала рукой окрест — ей ничего, Matyi lieber, nichts, ничего не видно, никакого пейзажа, хотя, насколько ей помнится, этот холмистый северо-венгерский ландшафт весьма живописен, в свое время ей довелось принимать участие в императорской охоте, хотя нет, императора, кажется, не было…
— Короля, — пробурчал отец.
— …а только несчастная Эржебет. Словом, явное упущение, может быть, бедной Мие это не так и важно, о, вечное царство тьмы, да еще этот грузовик, воняющий прямо под нос.
Понуря голову, отец принес бабушке чистосердечные извинения за то, что и правда вышли кое-какие накладки.
— Простите меня, бабушка.
И грозная госпожа Шварценберг, вдруг улыбнувшись, погладила моего отца по вихрам.
— In Ordnung, bist ein braver Bube![139] — После чего задумчиво добавила: — Ein ruhiger Ehemann ist eine schöne Sache[140].
Мать, напевая, продолжала сидеть наверху в красном кедре, ей тоже досталось выпить — один из тех редких случаев, когда мать пила вместе с отцом, который — рука об руку с алкоголем — становился все более и более одиноким.
— А что это вы здесь пьете? — потянула ноздрями прабабушка. — Отец попытался спрятать от нее рюмку. — А ну, покажите!
— Вам, бабушка, это не понравится, — смущенно пробормотал отец.
— Ну, это, сынок, я сама решу. Кстати, что делает здесь этот милиционер? Терпеть не могу милиционеров!
— О, бабушка!
— Не шепчи, это неприлично. Я и прежде их не любила, жандармов этих, а нынешних и подавно не перевариваю. — Забрав у отца стаканчик, старуха понюхала его содержимое. — Mein lieber, какой кошмар!
— Кошмар, бабушка, кошмар.
Но старуха, что тот извозчик, уже опрокинула в себя рюмку.
— В самом деле, кошмар. Спасибо, сынок. — Оглянувшись по сторонам, она уставилась на машину, груженную домашним скарбом, как будто впервые ее увидела, затем — на мать, тихонько напевавшую в кузове.