Харрис ответила сразу.
– Мистер Саммерс?
– Добрый день, мисс Харрис. Как дела?
– Нормально. Как у вас?
– Отлично. Тут у нас планы прояснились. Похоже, я буду в Москве где-то в середине августа.
– Я говорила с человеком в Москве. Она в курсе.
– Она? – непроизвольно спросил я.
– Да, Джиллиан. Она поможет вам выбраться. Запоминайте телефон, – Харрис медленно продиктовала номер, потом повторила еще раз.
– Запомнили?
Цифры, которые могли спасти мне жизнь, я запоминал без труда. Мне хотелось сказать Харрис, насколько я ей благодарен, что она сделала гораздо больше, чем я мог рассчитывать, что, если я вернусь, то тогда непременно… Вместо этого я пробормотал «спасибо» и нажал отбой.
Библиотекарша и старушка кудахтали где-то среди лабиринта книжных полок.
Я вышел, утро превратилось в знойный полдень, воздух казался липким от приторного жасминного духа. Из открытого окна моей машины доносилось противное пиликанье. Я протиснулся в окно, дотянулся до телефона:
– Говорите, вас слушают.
– Я не ожидала такой любви к литературе от человека твоей профессии, – насмешливо сказала Анна.
– Моей профессии? – Шутка меня задела. – Мы, наемные убийцы, на самом деле натуры тонких чувств и хрупкой душевной организации, тяготеем к изящным искусствам, особенно к поэзии.
Без паузы я начал декламировать нараспев:
– Никто, никто! – перебила меня Анна. – Хорош трепаться! Планы изменились, вылетаем сегодня. Через час я пришлю за тобой машину.
Я сунул мобильник в карман.
– Вот и все… – непонятно кому сказал я.
Где-то залаяла собака, потом все стихло. Надо мной пролетела горлица, было слышно, как крылья рассекают воздух. Дорога от библиотеки шла под гору, петляя, терялась в дубовой роще. На дальнем холме паслись три печальных коровы, дальше темнел амбар, старый и кособокий, с просевшей крышей и распахнутыми настежь черными воротами. За холмом блестела река, река, которую я мысленно называл «моей рекой» и которая текла мимо дома, который я называл «моим домом».
– Вот и все, – повторил я, забрался в машину и повернул стартер.
39
Аэропорт Берлингтона по статусу считается международным, а по виду – захолустный вокзал. Шофер, заехавший за мной (увы, не на «бентли», а на скромном «ауди»), сказал, что мой билет – у стойки «Чартерные рейсы». Сонная девица с обведенными черным глазами равнодушно потыкала в клавиши, молча выдала мне какую-то бумажку, похожую на квитанцию из химчистки.
– Куда дальше? – спросил я.
– Эскалатор там. – Девица мотнула головой влево.
Я вложил бумажку в свой липовый паспорт и пошел в сторону эскалатора. На втором этаже офицер пограничной службы по фамилии Скотт – я прочел на его бляхе – долго разглядывал мой паспорт, изучал разноцветные штампы и визы, потом строго спросил:
– Цель пребывания в США?
Я уже приготовился что-то красиво соврать, но вдруг понял, что ведь я – иностранец.
– Извините? – с предположительно славянским акцентом спросил я его.
– Зачем… вы… приехали… в США? – терпеливо повторил офицер Скотт.
– Туризм, – по-русски ответил я. – Туризм и путешествия.
Очевидно, Скотту я не понравился, но он все-таки клацнул штемпелем и хмуро протянул мне паспорт. Я прошел через турникет и покинул Америку.
– Вот это я понимаю «путешествовать налегке»! – Анна пнула хищным остроносым сапогом мою дорожную сумку. – Ну, как ощущения?
Она кивнула на паспортный контроль.
– Уже неодолимо хочется водки и в баню, – буркнул я, засовывая паспорт в задний карман.
– Бани на борту нет, а вот водки – залейся. Да, – как бы между прочим добавила она. – Приятеля твоего, Бузотти, пристрелили. Час назад.
– Тони? – опешил я. – Кто?
– Какой-то исламист. Прямо во время интервью в книжном магазине. В Нью-Йорке. – Анна тронула меня за локоть. – Пошли. У нас вылет через семь минут.
Мы спустились вниз, погрузились в обшарпанный автобус. Шофер закрыл дверь, и мы плавно покатили по аэродрому. Кроме нас, в салоне не было никого. Я бросил сумку на продавленное сиденье, сел, засунул руки в карманы куртки. На грязном резиновом полу валялся оброненный доллар, смятая зеленая бумажка. Тони Бузотти, надо же! Пройти сквозь ад всех этих дерьмостанов и дать себя подстрелить в каком-то «Барнс-энд-Ноблсе» где-нибудь на углу Бродвея и Пятьдесят пятой. Надо же!