— А заодно меня прости, князь! — недобро глядя на Претича, вскочил Савелий. Он говорил сипло, голос так и не вернулся, но его слышали. Даром что калека, а в словах истинная страсть. — Кинусь к тем же булгарам али к печенегам, приведу на Киев орду, а ты меня простишь! Ибо я во славу веры стараюсь. Чтоб чтили Велеса, поклонялись Роду! Давай всех простим, кто нож в рукаве прячет, ибо за веру стоит!
— В том и худо! — возразил Владимир. — Ловкие шептуны вертят людьми, как вздумается! Называются святыми отцами! Патриархами! Вот чем скверна ваша вера, Претич! Чужая она, чужим народом выдумана, и на его корысть по миру разносится.
— Это кем же?! — возмутился воевода. — Что ты знаешь, о Христе, несчастный?
— Знаю, что рождён он неведомо кем и от кого, а в писании сказано — девой! Отчего это рождают еврейки без потери девственности? Оттого, что любовь для твоего бога — мерзкое зло, грех! Но ещё странней, что мать свою Иисус не берег, не голубил, как сыновья любящие! Бросил! Ходил по землям иудейским и проповедовал непонятное, мол, и радоваться нельзя при жизни сей, ибо все, кто смеётся, заплачут! И гордыню называл смертным грехом! Твердил, что все первые станут последними, а последние, блаженные, станут первыми, и им откроется рай! Не так? А мне ваша вера не люба! Я горд тем, что живу на своей земле, что стал князем великой державы! Мы и ромеев бивали, и гуннов отторгли! Если гордость грех, то мне в рай не надобно! Слышишь? И измену не подарю! Тебя прощу, другой решит, что и ему позволено! Нет! Не прощу! И отныне чтоб я не слышал о христианстве! Перуну столбы поставим, Макоши буду кланяться, а не Христу. Ни земель на храмы, ни помощи, ни добра от меня не ждите![18]
Князь сел на своё место и уже тише, спокойней сказал:
— На добрую вечерю всех зову! Всех друзей! Сегодня праздную победу! Не только над ромеями, но и над Ярополком! Но и над Претичем, что готов в спину ударить! Знаю, найдутся недовольные. Тем дорога открыта. Кто желает, уходите из города. Ибо карать за измену стану страшней, чем ворогов караю. Нам не ужиться...
Позднее, когда Владимир умылся, стойко перенёс многословные обвинения жены, не понимавшей происходящего, оскорблённой отказом призвать за стол купцов, он вышел на крыльцо своего дома. Дом Святослава — княжеское гнездо. Здесь всегда отходила душа, всегда чувствовался покой и неведомое тепло. Но не сейчас. Ожидая гостей, понимая, как много значит для каждого этот ужин, князь впервые удивился: ведь нет прежней радости и безмятежности. Нет покоя даже в стенах дома. И запах черёмухи, сладкий, густой, казался ему невыносимым, ибо именно сейчас казнили Претича. Он видел кровь перед глазами, кровь, пролитую на поле у неведомой деревушки, такую же, как и кровь воеводы, и ему казалось, что она пахнет приторно сладко. Кровь своих, кровь киевлян, лишала его самой основы, лишала его покоя даже в родовом гнезде. Мысли наивные, чистые, выношенные им с детства, столкнулись с неупорядоченной разноголосицей толпы.
Так кручинится пахарь, постоянно наталкиваясь сохой на корни. Выжженный и выкорчеванный участок скрывает множество подземных препон. И провести борозду, бросить семя, поднять урожай кажется не по силам одному. А где найти помощников? Чем кормить их? Сказками о грядущем урожае?
Ночью Владимир не утешал Рахиль, хотя знал, что ждёт. Не желал долгого скандала. Впервые позвал Рогнеду и молча, не говоря тёплых слов, навалился на тело наложницы. Та принимала князя покорно, скрывая собственную страсть, но тело уже ожило, и под конец её бёдра содрогались от неудержимых порывов, а уста исторгли сладкий стон. В безрадостной монотонности дней и ночей даже грубое соитие становилось для наложницы радостным событием.
Глава девятая
СУД ПРАВДЫ
Митяй, тысячник князя Святослава, как и Претим, не служивший более никому, ввалился в дом Бочкаря под утро. Двери остались распахнутыми, утренний свет косо вонзился в горницу, и пришедший поморщился.
Спёртый дух рванулся в распахнутую дверь. Заметно, что здесь всю ночь гуляли, вон гости, кто уснул на лаве, кто притулился в уголке, прикрываясь лёгким рядном, кто всё ещё тянется к чарке. Кабы зима, мог подумать, что угорели, настолько вялы движения ратников. Осоловевшие взгляды, мутные зрачки, тяжёлые веки.
18
«Повесть временных лет»: «И нача княжити Володимеръ в Киеве единъ, и постави кумиры на холму вне двора теремнаго: Перуна древяна, а главу его сребрену, а усъ златъ, и Хорса, Дажьбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь...»