Вернулись к старшинам. Кандак, лишь бегло глянув на лицо Улгара, усмехнулся, усмехнулся краешком губ, торопливо, не отдавая отчёта, что его радость заметна. И скорая улыбка, как пощёчина князю. Он, зажатый меж двух камней, понимая противоречивость положения, ощутил боль, словно по обнажённому нутру хлестнули кнутом.
— Слушайте все! — Князь оглядел лица киевлян, зло прищурился, стоял близко к чадящей лампе, и решился:
— Велю! Нынче казнить Улгара и Кандака за измену! Тише! Велю изгнать из города купцов хазарских и лишить их всех прав! Пока не вернётся в Киев моя жена, похищенная хазарами, торговать здесь иудеи и хазары не смеют! И по всей земле русской корчмарей, виночерпиев, изгнать! Не жечь, не грабить, за то покараю всякого, а изгнать! Даю время на сборы, кто ослушается — казню![22]
Князь умолк, задумчиво покусывая ус, стараясь не глядеть на хазар, покорно склонивших головы. И досказал:
— Наёмников, кто желает остаться в Киеве, а там много русских, принимать в дружину буду сам. Не смейте трогать воинов, не зачинайте смуты! Расходитесь и растолкуйте услышанное! Нам смуты и пожары не потребны! Ступайте...
Вскоре созванные разошлись. В горнице, при распахнутых оконцах, продуваемых осенним ветром, который казался чёрным как сама ночь, остались лишь близкие. Крутко, Филин да злой Горбань, в нетерпении сжимающий рукоять сабли. Тёмный сжался в комок, и его не замечали, как будто и не было верного порученца при князе.
Бочкаря князь услал, намекнув, что выступления наёмников не ждёт, но и глупой задиристости от киевлян не потерпит! Для чего велел всю ночь караулить и предотвращать схватки.
— Что, братья? Поняли, как повернулось?! — спросил Владимир, тяжело опускаясь на лавку. Лишь сейчас он ощутил, насколько вымотала дорога и вечерний сбор. Насколько скверно обернулся суд. — Надобно поднимать погоню, толковых малых, чтоб прошли по следам! Сотни хватит! Скажите, князь золотом платит, лишь бы прознали, где жена!
Позор не мне, всем нам! Что за воины здесь, что за правитель, коль жену на сносях похитить можно!
Может, от холода, может, от беспокойства его пробирала дрожь, и пальцы бесцельно рвали хлеб, который становился поперёк горла. Разве ему сейчас хочется есть? Пить? Даже разговаривать с друзьями — тяжело, принуждал себя, понимая, что нельзя оставаться одному!
— Давно её увезли? — спросил Крутко. Но Владимир не успел ответить. В дверь, слегка стукнув, вошёл воин и следом казначей Марк.
— Ты жив?! — воскликнул князь. — А мы тебя уж... ну да ладно, садись!
— Жив, жив! — улыбнулся казначей. — Скрывался у Савелия, князь.
Марк присел с краю, протянул руку к чарке, отхлебнул пива. Рассказал:
— Что мне оставалось, Владимир? Бочкарь да Улгар казну растащили. Хазаре наглы, брали посмеиваясь. Ещё мне совали. Мол, поделим, никому не худо! А Бочкарь взял молча. Утром прихожу, пусто! Стража-то своя, все наши, Бочкарь ставил! Пришлось сбежать. Что сберёг, верну. Всё как есть записано... где взято, где потрачено.
На стол лёг жёсткий список с числами, записями казначея, обличающий героя наместника — Бочкаря. Но князь не спешил смотреть. Он лишь спросил Крутобора:
— Понял, кто нам опорой? Понял, с кем власть делим? Так-то, брат!
— Хорош Бочкарь, нечего сказать! — хмыкнул Горбань. — И казну прибрал, и жену упустил, увезли, а ему и дела мало! Стражник!
— В том-то и беда, — согласился Владимир. — На кого обопрёшься, а? Легко кричать, народ, народ! Народ — как вода, пока соберёшь горстями, сто лет пройдёт! Верно, что вода и дамбы рушит, и мосты крушит. Но её прежде нужно собрать! Смешно сказать, но с ворами проще сговориться! Когда-то я слыхал сказку про пастуха. Его сараюшку завалило в горах лавиной, помяло пастуху ноги, а тут, как назло, волк. Стал у лаза, поглядывает на калеку.
— Помираешь? — спрашивает.
— Да вот... никак не добраться в деревню, — отвечает пастух.
— Так запряги баранов, пусть тащат!
— Да как же их погонишь, это ж глупые бараны! Не кони!
— Давай так сговоримся, ты запрягай, а уж я погонять буду! Только корми меня как следует! Или тебе бараны дороже жизни?
Согласился пастух. Кое-как привязал баранов, лёг в сани и позвал волка. Волк завывает, зубами клацает, бараны бегут, волокут сани. Так и поехали. Как приходит ночь, пастух отдаёт волку одного барана. И всё бы хорошо кончилось, да на шестой день не стало баранов.
— Странно, — говорит человек. — До деревни два дня пути, ты меня не туда завёз.
— Кому туда, кому не туда, — ответил волк. И загрыз последнего барана.
22
...и тогда прорвались народные страсти. Были разграблены дома многих бояр, двор тысяцкого Путяты и лавки евреев-ростовщиков. Так произошёл первый в Киеве еврейский погром. Киевляне расправлялись с еврейскими купцами и их сторонниками, действуя с истинно народным размахом. Не все в городе одобряли стихийно начавшиеся действия киевлян. Богатые бояре понимали, что аппетит приходит во время еды, а значит, это безобразие может коснуться и их.
Евреи сохранили право на все приобретённое ими на Руси. Но им отказали в праве на жительство, а тайно приезжавшие лишались покровительства закона. Всем евреям предлагалось выехать туда, откуда они явились (Л. Н. Гумилёв).