На ночь располагались основательно, скрывались от возможных разбойников, старались находить места в ложбинах, чтоб костёр не манил чужаков, блуждающих по дорогам в поисках лёгкой наживы. Кутались в длинные плащи, уже зная о скорпионах и других обитателях выжженной земли; вставая, вытряхивали пауков и прочую нечисть из тканей и не пугались, как в первые дни.
А ещё удивлял Ким: каждый вечер он садился в отдалении, чтоб не отвлекал говор приятелей, закрывал глаза, безвольно опускал руки на колени и погружался в колдовскую дрёму. Что видел он в своих ведовских снах, что узнал, для русских оставалось тайной, но одно открыл с самого начала путешествия. На докучливые вопросы Макара хазарин ответил с улыбкой:
— Пока вы со мной, ничего не бойтесь. Мы вернёмся из похода живыми. А Владимир ещё сядет в Киеве. Точно говорю. Кровь будет, враги будут, но вернётесь. Одно не могу разглядеть... клада не вижу. А ведь нас послали за сокровищами.
— Ха, клад! — рассмеялся Макар. — Уж лучше жить без богатства, чем сложить головы в песках...
— Так-то оно так, — кивнул Ким. — Но мне надо принести хоть щепотку, хоть горсть пропавшего. У вас, бывало, споришь с приятелем, толкуешь, что ныряешь до дна, — значит, должен хоть ила зачерпнуть, подтвердить сказанное. Клялся, что вижу скрытое, обязан найти. Иначе какая мне вера?
Скоро они привыкли к дороге. Знали, Ким ведёт от колодца к колодцу и погружается в созерцание тайного всюду, где могли оставить следы преступники. В местах ночлега и дневного отдыха, в постоялых дворах и у рек, похожих на ручьи, совсем узких, но украшенных зеленью близких кустарников, травами, куцыми огородами крестьян.
А спустя пять дней приблизились к месту, где стража настигла грабителей и сгоряча истребила. Уцелевших не оказалось, одного схватили живым, но и тот умер под пытками.
Предстояло самое сложное — угадать, где спрятано согдийское золото.
— Не в золоте сила, — признался Ким, готовясь к колдовской дрёме. — В дарах есть рукописи, вот что больше всего ждут в столице. Божественные тексты, весьма важные для иудея, совсем неинтересны согдийцам и тайцам. Если они попали к половцам, давно сгорели. Что степнякам какие-то папирусы?
Друзья старательно готовились к ночлегу, размещались возле костра, собирали топливо — ведь по ночам случалось мёрзнуть, перепады от жары к холоду обычны для этих мест. Гадали, удастся ли Киму узреть скрытое. Скорей бы. Усталость накопилась исподволь, как в складках одежды за день скапливается мельчайшая пыль, как на бёдрах натираются мозоли и ранки, разъедаемые потом. Скорей бы...
Глава восьмая
МИРНАЯ СУЕТА
В Киеве наступило странное время. Внешне всё выглядит спокойно, жизнь идёт по-старому, купцы торопятся свершить плавания к югу, чтобы выручить за товары звонкую монету, крестьяне радеют о зерне, вскармливают скот, и новому князю уютней в обжитом гнезде. Некому оспаривать стол киевский, но только спокойствие обманчиво. Глеб поспешил с займами, привычно понадеявшись на русский авось, и хоть знал уже, что скверная слава имеет крепкие ноги, решил взять и у хазар, и у византийцев, не видя между ними разницы. Так брал в Изборске — и у кожемяк, и у оружейников, и у ткачей. Что в том дурного? Однако Киев не Изборск, кожемяки не хазары. Вот явился посол императора Византии, улыбается широко, да говорит дерзкое:
— Великий князь волен решать, с кем дружить, с кем враждовать! В том мы не указчики Глебу. Но в чём провинились наши купцы? Зачем унижать перед лицом наглых хазар? Хазарские лицемеры в любую дыру пролезут, но будет ли впоследствии покой?
Глеб принимал посла Калокира в светлице. На трапезном столе чаши с вином, посуда, крытая эмалью, душистый хлеб, свежие вишни. Рядом лишь охрана, казначей ждёт за дверью: мало ли, назвать верную цифру не всегда удаётся, потому и вызвал памятливого на числа писаря. Браниться с послом не хотелось, но и уступить князь не мог. С чего это ему будут указывать, как державой править да с кем за стол садиться?
— Ничего... — вяло поморщился Глеб. — Всему своё время, всему своё место. Я рад дружбе с императором. Но какой вред от хазар? Проныры, да, но они давно уже успокоились, не думаю, что опасны.[8]
— Князь! — Калокир, молодой цветущий мужчина, по жилистым, мозолистым рукам видно — из вояк, перешёл на доверительный шёпот: — Давай открыто! Иудеи есть всюду! Всюду, где есть торговля, где пахнет выгодой! И всякий кусок они норовят утащить в свою нору, вырвав из наших рук. Ведь купцы русские не продают зерно в Греции, нет — спускают за полцены в Ольвии, в Корсуне![9] Почему? Да потому что так выгодно пронырливым торгашам! А ты им отдал леса, позволил скупать пушнину и ещё берёшь займы! Князь, опомнись, не успеешь оглянуться, как по миру пустят. Согласись: всё, что отхватил хазарин, могло быть твоим. С чего же ты так щедр? Разве мало вы платите хазарам дани? Сказать по правде, не пойму за что. Или ваши воины совсем разнежились? Чем хазары страшней печенегов? А их вы били, сказывают, даже безусый юнец Владимир разгромил тысячу, причём наголову!
8
В 780—810 годах евреи были изгнаны из Константинополя и бежали, частично в Хазарию, где вскоре сумели занять лидирующее положение. Знание рынков империи и связи помогали им занять свою нишу — торговля и ростовщичество принадлежали евреям.
9
Древние города на низовьях Днепра, на побережье Чёрного моря, они являлись рынками, куда Русь привозила зерно, следовавшее далее в Римскую империю, разделившуюся уже на две части. Корсунь — Херсонес находился близ современного Севастополя.