Эй, девочка. Заходи. Хочешь историй? Я могу рассказать много историй и поделиться тысячей секретов...
На этом все и закончилось. Белый дом с лепниной, отдельно стоящий, с подъездной дорожкой длиной около двух-трех сотен ярдов, был ее целью на сегодня. По обе стороны от подъездной дорожки росли высокие темные пальмы. Шелестящие деревья почти полностью заслоняли весь дневной свет, пока не становились похожими на один длинный, темный, колышущийся туннель.
Ведущий к чему?
К дому. Скрытому от посторонних глаз. Смутно вырисовывавшемуся, как забытый призрак; безмолвный и запретный.
Страшно.
Я, наверное, спятила.
Никаких любопытных соседей. Если только они не воспользуются парой стремянок, высокие тисовые изгороди по обеим сторонам скроют подъездную дорожку от посторонних глаз. А когда она проезжала мимо, то увидела вывеску "Продается" на лужайке перед соседним домом. Тот дом тоже выглядел темным и пустым.
Гравий, ведущий к дому номер 1309, громко хрустел под ее ногами. Этот дом с его шелушащейся белой краской источал атмосферу одиночества.
Но не пустоты.
Подъездная дорога, сад, длинная зеленая лужайка перед домом были аккуратными и ухоженными. Верный признак того, что здесь недавно кто-то работал. Когда Джиллиан достигла трех пологих ступенек, ведущих к арочной входной двери, она знала, что поблизости нет никого, кто мог бы остановить ее.
Каким-то странным образом это знание превратилось в уверенность.
Джиллиан улыбнулась.
Дом принадлежал ей.
Система сигнализации?
Да. Сигнализация...
Она огляделась в поисках электронных устройств. Провода. Что-нибудь.
Нет.
Безумие, но это правда. Не видно никаких сигнальных устройств.
Так что, действуй.
Она так и сделала.
Получить доступ было легко. В обитой темным деревом двери поблескивало прямоугольное окно. Оно было маленьким, узким и примерно на две трети высоты: красивый витраж с изображением белой стилизованной лилии, увенчанной двумя длинными зелеными листьями. Фон был ярко-синим. Оглядевшись вокруг, она убедилась, что в поле зрения никого нет. Достав из сумки небольшой кожаный портфель с инструментами, Джиллиан на мгновение замерла, наклонив голову и внимательно прислушиваясь к звукам, доносящимся изнутри.
Как будто кто-то бежит открывать дверь.
Щелчок снимаемого с базы телефона.
Ничего.
Джиллиан отрезала кусок клейкой ленты и наклеила его на окно. Приклеила круг в центре окна, чтобы использовать его в качестве ручки. Это старое окно, - подумала она с удовлетворением. - Особого ущерба не будет.
Принялась за работу со стеклорезом. Закончив, постучала по стеклу. Оно оказалось у нее в руке.
Легко, как дышать.
Не слишком ли просто?
Джиллиан протянула руку через отверстие и поискала пальцами. Дверная ручка находилась чуть ниже. Ручка была большой и тяжелой, и она могла двигать ее пальцами вверх и вниз. Но дверь не поддавалась.
Засов?
Да. Она потянулась внутрь, ощупала пространство под окном и нашла засов.
Сдвинула его.
Он двигался плавно, с удвоенной скоростью.
Только что смазанный.
Специально для нее?
Дверь распахнулась.
Быстро, с колотящимся сердцем, она вернула инструменты и маленький кусочек стекла в портфель, положила его в сумку и взяла свой чемодан. Вошла внутрь и закрыла за собой дверь.
Снова достав инструменты, Джиллиан быстро заменила стекло в двери и вернула инструменты в кожаный портфель. Портфель убрала в сумку.
Затем огляделась вокруг.
Голливуд тридцатых годов. Таково было ее первое впечатление. Может быть, не такой большой, как некоторые из тех мест в стиле деко на холмах. Но в своем потускневшем, но все еще гламурном стиле, этот был не менее лакомым.
Белый мраморный вестибюль. Свет струился сквозь занавески на длинных окнах по обе стороны от высокой белой двери. Перед ней поднималась белая лестница. Она разветвлялась вправо и влево, каждая секция уходила вверх, а затем возвращалась обратно. Обе лестницы сходились на белом хромированном балконе во всю ширину дома. Прямо как нос круизного лайнера.
Малыши Басби Беркли[11].
Дик Пауэлл и Руби Килер[12].
- Да, сэр, - выдохнула Джиллиан. - В этом месте есть стиль.
Она вздрогнула. В доме, как и снаружи, витала атмосфера одиночества. Она висела повсюду, как какая-то давно забытая мелодия. От этого хотелось плакать, так грустно было.