А парни подхватывают смолкающие звуки девичьей песенки и запевают своё:
Но девушки отвечают хорошее:
Дурсун Факих был безусловно предан Осману, но и от шейха Эдебали не уходил. Конечно, нельзя было сказать, что Осману приходится делить власть с шейхом Эдебали, но он понимал, что в его владениях - человек, думающий о самовластии. И это было, как заноза, для Османа. Вот заноза в пятке; не видно, а больно и помеха... Сколько раз Осман думал, как бы прикончить шейха... Это было бы просто сделать, возможно было бы подослать хороших верных людей... Но Осман прикидывал, что будет после такого убийства... На кого это убийство повесить? Выходило, что и не на кого! Признать, что убийц не удалось поймать? Такое значило бы, что власть Османа слаба. Объявить убийцей тюрка? Чтобы неверные толковали о тюрках и честили бы тюрок «разбойниками»? Казнить как убийцу грека или болгарина? И подобное не годилось, нельзя было настраивать против себя тех же неверных... И ничего другого не оставалось, как только ладить с шейхом... «Сколько он ещё проживёт! — думал Осман. - А только одно остаётся: ладить с ним и помаленьку отводить от него людей...»
Но и шейх отнюдь не был глуп или неприметлив. Зорко и ревниво следил за всеми деяниями Османа. И только на самых тайных воинских советах Осман избавлялся от зорких глаз Эдебали, впивавшихся остро из-под нависших седых и клочковатых старческих бровей. Эдебали сидел, опираясь на бирюзовую оконечность трости, изредка покачивал зелёной чалмой; вступал властно в общие рассуждения, но голос его уже сделался старчески писклив... А сам Осман давно уже понял, разобрал, что дела решаются не на тех советах, куда всех собираешь, где все орут, кто во что горазд. Нет, дела решаются на советах тайных, когда самых ближних и доверенных собираешь. Осман, чем далее, тем более, ненавидел большие шумные сборища, при которых народ толпится и помаленьку науськиваемый разными псами и сыновьями псов завывает то одно, то другое, ревёт и вырёвывает глупые слова желаний и нежеланий... Но никак не было возможности избежать подобных сборищ. А для старика Эдебали сборища эти являлись, как хлеб насущный; и Осман об этом куда как хорошо знал! Сколько было с этими сборищами мороки! Надо было держать ухо востро; надо было подсылать людей, чтобы рассыпались в толпе и настраивали шумливых воинов, как надобно... А Эдебали не дремал; это было его - это море человеческое. Очень он любил настроить исподтишка воинов против какого-нибудь решения Османова и явственно наслаждался воплями протеста против Османовых слов... Осман невольно сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые черты кривящиеся на жёсткой смуглой коже... Конечно, после делалось всё, как задумал Осман. После всех криков, писков, оров и визгов и воплей - а всё одно! - получались Османовы приказы и выполнялись беспрекословно. Однако Эдебали хорошо умел портить Осману кровь и наслаждался этим... Пару раз Куш Михал говорил Осману, видя дурное настроение своего друга-вождя:
- Не могу я смотреть на твои мучения! Я убью этого Эдебали. Пусть разорвут меня в клочки, я убью его и освобожу тебя!..
Осман понял, что Михал и вправду готов на такое убийство, и отругал Михала сердито и грубыми словами. И при этом говорил:
- Я тебе приказываю, ты - мой человек! Ты запомни: я и только я приказываю тебе! Ты — не свой, ты - мой! Я запрещаю тебе даже и помышлять быстрыми мыслями о подобном убиении. Не думал я, что ты настолько глуп! Ты что, не понимаешь, не догадываешься, что случится после смерти насильственной Эдебали? Прознают, что это твоих рук дело. Разорвут тебя, и твою жену. Изо всех ртов вонючих, изо всех пастей вонь пойдёт обо мне, что я, мол, мирволю неверным, и неверные, сподвижники мои, убивают правоверных шейхов! Ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы я лишился тебя, а после и себя? Не знал я, что ты - дурак!..