- Кончено, - произнёс Михал тихо, но внятно. Жаль уже сделалось ему, жаль Османа... И произнёс: - Кончено...
Осман оперся ладонью о ковёр, ворсистый, окровавленный; поднялся неуклюже, будто устал сильно... Должно быть, и вправду истомился...
Осман и Михал сидели на ковре, ноги раскинув прямо и неловко... Будто захмелели... Михал краем глаза примечал труп девочки... Хорошо она была изрезана, исполосована... разных оттенков алого, красного, густого розового раскрывалось мясисто нутро...
- Позови слугу, - пробормотал Осман.
Михал понял, что Осман не может подняться. Встал Михал, стукнул колотушкой в щит-круг-диск... Слуга вошёл. Михал приметил, что слуга теперь сделался спокоен...
- Принеси мешок, падаль убери, - велел Осман, нашёл силы...
Спокойно принёс слуга кожаный крепкий мешок, сквозь который не могла бы литься кровь, стал укладывать труп в мешок... Голова мёртвой девочки болталась, ударилась глухо о ковёр, елозила затылком... Тёмные каштановые пряди проволоклись... С внезапным хрустом половина туловища оторвалась... «А силён! - подумал Михал об Османе. - Надвое - ножом - это ведь силу надо иметь...» Слуга убрал труп изуродованный... Вышел с мешком; мешок не волочил, тащил на весу...
Михал поглядел на Османа, а тот закрыл глаза. Повёл головой Осман, прилёг на ковёр, не открывая глаз... И тотчас почуял Михал, что и его глаза слипаются...
Проснулись лишь к вечеру. Вымылись в бане. Стояли в банной одежде, в пару... Михал вдруг хохотнул коротко... Осман понял без пояснений...
- Нет, - Осман отвечал на этот хохоток Михала. Знал Осман, отчего хохочет Михал; сколько раз видал Осман, как хохотали вдруг диким искренним смехом люди, даже и бывалые бойцы, при виде мёртвых посеченных трупов сотоварищей своих или чужих женщин и детей. И сколько раз видал и слыхал, как люди смеялись и принимались развесёло прихлопывать в ладони, глядя прямо на тела своих убитых, поуродованных родичей, тоже детей и женщин, матерей, сестёр, дочерей малых... - Нет, - сказал Осман, отгадывая мысль, от которой хохотал Михал нелепым смехом... - Нет, проделывать такое с болгаркой я не заставлю тебя... Ты заплатил, ты исполнил свой долг...
Уже на другой день разошлась весть о смерти дочери владетеля крепости Кара Тикин. Люди, воины Османа, всячески приветствовали и его и Михала, выражали им всяческое своё сочувствие... Глаза глядели участливо, дружески... Все бойцы понимали, через что прошли султан Гази и Михал, жалели их; понимали, что не хотят Осман и Михал ни быть, ни казаться чище воинов, бойцов своих... И за это, за этот подвиг, самый дорогой подвиг, ещё более воины полюбили Османа и Михала!..[303]
Михал уже всё понимал, но удивился всё же тому, что не возненавидели его окрестные греки. Вдруг поняли они ясно, что справедливость и милосердие Османа отнюдь не есть слабость!.. Михал удивился и тому ещё, что ведь невольно желал заставить, принудить себя опасаться, бояться Османа; но лишь восхищался им, любил его!.. Жена и дети Михаловы знали, конечно, обо всём, но не сказали ничего, ни словечка не проронили...
Осман приказал построить в Йенишехире большую мечеть - джами; с минаретом высоким, с большим передним двором, а посреди двора - фонтан для омовений перед молитвой. Неподалёку от мечети построен был и караван-сарай. Здесь же и кормили неимущих, раздавали еду и денежную помощь. И при большой мечети Осман повелел устроить особое училище, где научались бы лекарскому искусству-мастерству; были там наставники, два грека, арабы и перс; всем наставникам положена была плата, а ученикам - кормление и одежда...
Осман входил в мечеть, но не шёл к своему султанскому месту, а молился вместе со всеми. Теперь много было в городах Османа имамов учёных... Смотрел султан Гази на михраб - молельную нишу, указывавшую в сторону ту, где священный град Мекка... По ступенькам подымался на возвышение - мимбар Дурсун Факих, проповедовал умно, с душою... Михал рядом с Османом вставал на молитву, преклонял колени...
Орхан говорил отцу:
- Надо собирать на советы муджтахидов[304], сведущих в правой вере...
Осман сиживал на таких советах, окружённый почтительностью. Но говорил он мало, больше слушал. Однажды заметил Орхану:
- Я говорю мало, потому что не полагаю себя сведущим. Но и ты не должен слишком много говорить. Ты - будущий султан, правитель будущий, а не духовное лицо...
Орхан понял отца и уже не мешался с горячностью в споры муджтахидов...
303