Мари-Мадлен продолжила зигзагообразные скитания по Фландрии, северной Франции и все той же Голландии. Из Камбре написала Клеману, случайно обнаружив у себя его адрес, предложила встретиться и, возможно, вернуться к прежней совместной жизни... Тот не ответил. Больше никого не осталось.
Она поселилась в валансьенском монастыре: инокини сдали за бесценок комнату, где слышались только пение птиц и далекий колокольный звон, но вскоре превратности войны вынудили уехать и оттуда. Тогда Мари-Мадлен снова отправилась в путь, провела пару дней в Брюсселе с его недавно достроенными укреплениями, съездила в Лейден, где впервые увидела у цирюльника Самуила ван Мусхенбрека спринцовку с гибким шлангом - великолепную новинку, позволявшую самостоятельно ставить себе клистир, которую ей продали под видом «восточной лампы». На два месяца вернулась в Антверпен, где растерянно смотрела на людей, словно боясь увидеть на ком-нибудь свои опалы, а затем обосновалась в Делфте - в высоком кирпичном доме у одной вдовы. Мари-Мадлен занимала там большую комнату с черно-белым плиточным полом, откуда виднелись Роттердамский канал, колокольни и башенки. Целыми днями слышала она скрежет пырейных щеток, звон тазиков, стук деревянных ведер, позвякиванье веретен: вдова была кружевницей. В высокие окна лился свет особенного оттенка - не золотой и не серебряный, а смешанный: он напоминал хрусталь, но только влажный и дрожащий или, возможно, перламутровую вуаль - абсолютно прозрачную и трепетную, словно легкие. Этот одушевленный свет цеплялся за все. Он касался большой медной грелки, подвешенной к деревянной кроватной раме, зажигал отблески на кафельном полу, ложился на медовую стену, поглаживал складки алой накидки, скрепленной застежкой.
Как-то раз, когда воду каналов кололи иголки дождя, в комнату Мари-Мадлен вбежал промокший мопс, и она решила оставить эту роскошную собачонку у себя, чтобы добрать элегантности. Но не прошло и четверти часа, как явилась весьма опрятная служанка, которая спросила маркизу, не видела ли она случайно мопса доньи Фелипы де Морра - живущей по соседству знатной испанской путешественницы?
— Да вот же он! - воскликнула девушка.
Мари-Мадлен стойко выдержала этот удар судьбы и даже вытерла мопса скатертью с персидским узором, чтобы вернуть собачонку хозяйке сухой. На следующий день маркиза получила большую корзину инжира, цукатов и бархатцев, вместе с запиской, в которой испанка просила принять ее благодарственный визит.
Донье Фелипе нужно было уладить в Делфте какой-то вопрос, связанный с наследством, и потому она на пару недель уехала из Неаполя, где обычно проживала. Донья занимала небольшую виллу на горе Позилиппо, с квадратной террасой над заливом. Ее углы украшали четыре старинные, разваливавшиеся статуи: Европа в античном наряде, Азия с тигром у ног, Африка с фруктовой корзиной в руках и Америка с перьями на голове. Если хорошо присмотреться, на подобранном подоле Европы можно было прочитать почти стершееся имя, видимо, начертанное встарь детской рукой: «Ули... скати...» Но камень раскрошился, как торт, покрывшись узорами и арабесками рыжего лишайника.
Донья Фелипа обожала стоять на террасе, любуясь морем и забывая обо всем на свете. Эта скромная особа с тусклой желтой паклей на голове и удлиненными, блестящими, как острие пики, глазами всегда носила серые шелковые кринолины со свисавшими розовыми бантами, в одной руке держала большой носовой платок, а в другой - веер с изображением распятия. Она старательно изъяснялась на устаревшем, затейливом французском и, не в силах подыскать нужных слов, умело заменяла их взглядами или вздохами. Испанка была такой же приятной и непрозрачной, как шоколад, которым она объедалась. Осыпая Мари-Мадлен прекрасными комплиментами, донья весьма изящно скрыла любопытство, вместе с тем проявив интерес. По ее представлениям, светскость заключалась в том, чтобы не позволить застигнуть себя врасплох.
Мари-Мадлен и донья Фелипа очень часто встречались. Они вместе дышали свежим воздухом, покупали кружева и полотно, ходили в Ньивекерк к надгробию Вильгельма Оранского[161], и донья Фелипа не раз опускала ладонь на руку своей спутницы, распрямляла ее воротник, теребила манжеты либо рассеянно водила рукой по ее локонам, словно поправляя их. Однажды, застав подругу в постели, Мари-Мадлен решила, что та приняла лекарство, но донья Фелипа вывела ее из заблуждения, пояснив, что испанские дамы носят до семи-восьми нижних юбок летом и не меньше двенадцати зимой, причем одна краше и дороже другой. Последняя, сабенке, шьется из грубого полотна и надевается прямо на рубашку, а поскольку у каждой дамы такая юбка всего одна, приходится лежать в постели, если ее неожиданно постирают.
161
Ньивекерк - церковь в Делфте, усыпальница представителей оранской династии. Первым в ней был погребен Вильгельм I Оранский (1533 -1584) - первый штатгальтер Голландии и Зеландии, один из лидеров Нидерландской буржуазной революции.