— Иметь возможность давать - вот истинное счастье, - сказал Сент-Круа. — Но эта благодать знакома лишь тем, кто обладает большим состоянием или имеет виды на крупное наследство. Чем же мне отблагодарить тебя, нежный мой друг?
— Ты даешь мне гораздо больше, чем я дарю тебе, - тихо сказала она и, взяв обе его руки, поцеловала их.
На лето она увезла Сент-Круа в Оффемон: распахнутые окна заполнила изумрудная парковая листва. Мари-Мадлен была счастлива, улыбалась, не размыкая губ, и ее лазоревые глаза блестели влагой. Она была красива, как никогда. Вот из протянутой негритенком корзинки Мари-Мадлен берет гроздь мускатного винограда - такой ее вскоре запечатлеет Анри Бобрен[119]: окаймленное спиральными локонами лицо; бриллиантовые заколки в волосах; высокий плоский воротник из венецианских кружев, раскрывающийся, подобно цветочной чашечке, обнажая корсет из кремового Дамаста, вышитого серебром и мелким жемчугом; выглядывающие из широких пышных рукавов с опаловыми застежками руки - одна поднята в объясняющем жесте (что она хочет объяснить?), а другая еле удерживает мускат, на который зарится из-под приподнятого пурпурного занавеса обезьяна-капуцин. Художник изобразил ее с небесно-голубыми глазами и четко очерченным ртом: утолки незримо, но явно искривлены в презрительной ухмылке, о которой можно догадаться, как о притаившейся в листве змее.
Чуть ли не каждый день Мари-Мадлен резалась в карты и, если случайно выигрывала десяток пистолей, не останавливалась до тех пор, пока не выигрывала пятьдесят, затем начинала мечтать о пятистах и вскоре проигрывала все. Она упорствовала, а тем временем с каждым проигрышем таяли ее душевные и материальные богатства, и сама она постепенно исчезала, точно брошенный в воду кусок натрия, который с шипением вертится по кругу, пока полностью не растворится. Порою в тусклом свете зари, когда в садовой листве просыпались первые дрозды, ее сознание ненадолго прояснялось, озаряя жестоким пламенем разверзшуюся пропасть. Мари-Мадлен чувствовала, что все это к чему-то ведет - к грозному будущему, роковой, трагической развязке. И спасения ждать не от кого - она одна, как перст. Но наперекор всему она верила в любовь своего двойника и, заблуждаясь, не хотела знать правду. В страхе будила Масетту, просила принести вина, а затем забывалась тяжелым сном на подушках, с которых вставала лишь для того, чтобы встретиться с Сент-Круа.
В его неистовых объятьях Мари-Мадлен забывала обо всем -даже о скребшейся от страха крысе, словно проваливаясь вместе с любовником в звездную бездну средь вращавшихся солнц и кружившихся галактик. Тем не менее, она слышала его негромкие сетования на то, что ему нечего ей дать, ведь для этого требовалось большое состояние или виды на крупное наследство. Она поскорее затыкала ему рот и расщедривалась пуще прежнего, всегда опасаясь, что одного подарка будет мало. Так она и содержала Сент-Круа, а заодно и Элизабет, оплачивала их семейные расходы и старалась заделывать беспрестанно возникавшие бреши.
Сент-Круа считал такое положение вещей естественным, рассматривал его как выгодную сделку, восполнявшую несправедливость судьбы. Внебрачный сын мелкого помещика и простолюдинки, он с детства испытывал неудовлетворенность, но как истинный гасконец поклялся любыми средствами выковать собственное счастье. Он так настрадался в те дни, когда на порогах кухонь ему выдавали миску гороха, так нарыдался в душе, когда его бедное платье забрызгивала грязью проносившаяся мимо карета, так часто скрипел на зубах песок, когда Сент-Круа стоял у дверей, куда не имел права входить, - что изливавшиеся теперь, словно из рога изобилия, блага представлялись лишь восстановлением справедливости. Он гнался за своей мечтой, воображая гасконский замок на скале - с подоблачными башнями и толстыми стенами над пенным потоком. Наступит день, и...
Он был прекрасно осведомлен о делах Мари-Мадлен, знал обо всем, что касалось семей д’Обре и Бренвилье, но вовсе не терзался какими-либо сомнениями. Хоть и устав от этой женщины, он по-прежнему ее желал, ведь она была его добычей - трофеем, захваченным у так часто глумившейся над ним знати. Сент-Круа казалось, что, обирая Мари-Мадлен, он обогащается сам и, чем больше у нее отнимает, тем сильнее прибавляет в цене. Ведь им руководила еще и озлобленность - скрытое осознание разделявшей их с самого рождения пропасти, выражавшейся в различных способах мышления, реакциях и даже расчетах. Все это вместе составляло гремучую смесь, которая уже сформировала так называемую привычку.
119
Бобрен, Анри (1603 - 1677) - художник-портретист, служивший при дворе Людовика XIII и Людовика XIV.