Отвечая на мой вопрос, Дафу сказал:
— Мне бы хотелось, чтобы отец пожил подольше. По многим причинам хотелось.
Я сообразил, что его старого отца, должно быть, задушили.
Вероятно, Дафу заметил, что мне стало совестно за то, что напомнил ему о печальной судьбе его несчастного родителя, потому что он рассмеялся и сказал:
— Не беспокойтесь, мистер Хендерсон. Впрочем, я должен звать вас Санчо. Повторяю, не беспокойтесь. Вы ни в чем не виноваты. Эта тема должна была возникнуть. Отец умер, так как пришло время. Королем, естественно, стал я. И мне выпало выходить львенка.
— Львенка?
— Я ведь рассказывал вам вчера. Вы, видимо, просто забыли. Тело короля, черви, что разводятся на нем, душа короля, львенок… — Я припомнил, что он и впрямь говорил мне об этом. — Так вот, этого львенка Бунам выпустил на свободу, а преемник старого короля, новый король должен поймать его через год или полтора, когда тот станет взрослым львом.
— Как, вы должны охотиться на него?
— Охотиться? — улыбнулся Дафу. — У меня другие обязанности. Льва поймают живым, и я буду держать его при себе.
Значит, я не ослышался — откуда-то снизу доносился львиный рев.
— Слышать-то вы слышали, но это другой лев. Гмило еще не пойман. Соответственно и я еще не настоящий король, а всего лишь наполовину. Если использовать ваше рассуждение, я должен завершить становление и стать королем.
Несмотря на вчерашние неприятные события, я начал понимать, почему почувствовал себя спокойным, как только увидел короля. Просто быть рядом с ним и то давало покой. Дафу сидел, вытянув ноги и скрестив руки на груди с задумчивым выражением на лице. Временами он глубоко вздыхал, и тогда из груди вырывались звуки, напоминавшие низкое немолчное гудение, какое слышишь, проходя тихим вечером мимо электробудки. Вероятно, на меня чаще, чем на кого бы то ни было, находит наваждение. Я вообще легче других поддаюсь мистическим настроениям. «Поосторожнее, Хендерсон, — не раз и не два говорил я себе. — Фантазии как лютня, sitôt qu’on le touche il résonne»[11].
«Вот они какие, настоящие дикари! Играют черепами собственных отцов, вешают соплеменников вверх ногами, держат под рукой львов. А их правитель — почти дипломированный доктор. Безумие какое-то!» Так текли мои мысли. Но я не мог не считаться с собственным внутренним голосом, что неустанно твердил: «Хочу, хочу!» Голос был настойчивым, он создавал мешанину в голове, толкал меня бог весть на что, и вечно недовольный, сердитый, требовательный. Договор с жизнью. Фига с маслом. Я вынужден принимать ее такой, какая она есть. Неуступчивая, не идущая на послабления. Временами мне казалось, что мой жар и подступающая лихорадка есть истинная причина того, что произошло после того, как я оторвался от Чарли и его невесты и пошел своим путем навстречу арневи, лягушкам, Мталбе, трупу, избиению богов, безумному бегу наравне со здоровенными амазонками… И теперь этот черный властитель, который утешает меня. Можно ли ему доверять? Не знаю. На всякий случай надо держать ухо востро. Как гнется человек, когда реальность не дает ему надежного убежища! Как он гнется и ломается!
Мы сидели с королем в его личных покоях, меж четырех стен, украшенных ветками с багряными листьями. Кругом стояли большие, из белого камня вазы с цветами. У дверей маячили амазонки. В углу, надвинув на глаза старинную военную фуражку, дремала широконосая свирепая Тату. Я чувствовал, что мы оба — неординарные, многогранные люди с широким кругозором. Что до доверия, то это особая статья.
В ходе беседы сама собой возникла тема, которая не могла бы стать предметом обсуждения ни в одном другом месте. Я подтянул свои зеленые штаны. Голова кружилась, но я заставил себя быть стойким.
— Ваше величество, я не собираюсь отказываться от пари. Я человек принципов. Но никак не возьму в толк, с какой стати я должен носить эти нелепые штаны.
— Это не просто штаны. Это неотъемлемая принадлежность человека вашего высокого звания. Вы не стали бы Санчо, если бы не справились с Муммахой.
— Ладно, так и быть. Но все остальное? Жестокое обращение с богами. Оно неприятно поразило меня. Не могу похвастать, что я сам вел праведную жизнь, это видно по мне… — Король кивнул. — За мной числится немало дурных поступков, которые я совершил и как солдат, и как штатский человек. Скажу прямо: я не заслуживаю того, чтобы рассказ о моих подвигах был запечатлен даже на туалетной бумаге. И тем не менее… когда стали избивать богов, я бросился на землю, чтобы не быть свидетелем этого кощунства. Уже стемнело, и я не знаю, видели ли вы, как я упал.