После собрания в фойе я поздоровался с Хуаном Эстебаном Карлосом. Он смотрел сквозь меня, словно я был уже мертв. Ха, он просто завидовал моему мужеству. Я стоял лицом к лицу с Фиделем, я не уступил, и он слушал меня. Мама бы мною гордилась.
Пабло выразил это так:
— Ну что же, завтра ты станешь самым обсуждаемым поэтом в Гаване. И кого ты должен за это благодарить?
— Хорошо, — сказал я. — Ты получишь разрешение писать мою жену.
— У нее уже заметен живот? — спросил Пабло с интересом.
— Да, уже хорошо заметен. Пять месяцев.
— Ты настоящий друг. Искусства.
Новая картина Пабло, центральным образом которой стала Миранда, должна была получить название «Мадонна площади Пласа-Вьеха провозглашается антипапой». Селия Санчес умерла в январе от рака, и у Пабло хватило ума приостановить работу над ее портретом. Миранде предстояло восседать обнаженной и беременной с папским посохом в руках на троне из стволов сахарного тростника, который одновременно символизировал «трансмутацию человеческих костей». «Разве на самом деле это не „трансмутация“ моего стихотворения?» — подумал я, но меня это не волновало. Трон должен был стоять на площади Пласа-Вьеха, где в XVIII веке шла торговля черными рабами, и Пабло подумывал о том, чтобы сделать Миранду чуть-чуть темнее, то есть mulata.
— Мой папа умер бы, — сказала Миранда в шоке.
— Твой папа умер бы, если бы увидел тебя беременной и голой, — возразил я. — Наверное, не так уж и плохо, что тебя трудно узнать на этой картине.
Я проводил ее на первый сеанс позирования отчасти потому, что она не знала, где живет Пабло. Поскольку у Миранды до сих пор был всего лишь маленький круглый животик, Пабло ограничился изображением лица, головы и плеч. Троном пока был венский стул с подлокотниками, который покачивался, стоя на разбросанных вещах Пабло. Когда простыня, которой он задрапировал Миранду, соскользнула и обнажила ее грудь — она уже становилась тяжелее, полнее, сочнее, — Пабло пробормотал: «божественно», и я, к великому удивлению, понял, что меня это не беспокоит. Я гордился тем, что она моя, и все. Прекрасная терапия. Я решил прогуляться, чтобы дать им поработать спокойно, прошел по Калье-Обиспо и уселся с газетой в Центральном парке.
Когда я вернулся, чтобы забрать ее, Пабло пребывал в сильном негодовании.
— Почему ты ничего не сказал? — гаркнул он на меня. — Да меня никогда в жизни так не унижали!
Он гневно размахивал угольным рисунком. Пока Пабло рисовал Миранду, Миранда нарисовала Пабло.
— Ты не спрашивал, Пабло, — сказала Миранда, одеваясь. — Посмотри правде в глаза. Тебе интересны разговоры о тебе самом. А на меня ты смотрел только как на объект.
— Она рисует лучше меня. — Пабло чуть не плакал.
— Все пропало? — спросила Миранда.
— Нет! Конечно нет. Мы закончим это полотно. Меня давно уже посещает это транснарциссическое видение. Но думаю, мне стоит больше привлекать тебя к процессу в качестве советника.
— Я не очень разбираюсь в «трансмутациях» и всем таком прочем, — сказала Миранда, чтобы утешить его.
— Нет. Несмотря ни на что, настоящее мастерство составляет всего восемьдесят процентов большого искусства.
— А мне казалось, в последний раз, когда мы об этом говорили, ты сказал — девяносто, — уточнил я.
Пабло воздержался от комментариев.
— Боже, какое же у него самомнение! — сказала Миранда, когда мы вышли на улицу и пошли домой по улице Сан-Игнасио.
— Он тебе не нравится?
— Да нет. Пабло в чем-то очень мил, и он всех заражает своей восторженностью.
— И мне так кажется.
— Ну и как, ты сильно ревновал? — спросила Миранда. — Мне показалось, что все прошло хорошо.
— Я думаю, — произнес я медленно, — что благодарить за это надо меня. Я так давно не смотрел на тебя. С сегодняшнего дня ты и мне будешь позировать. Каждый день. С этим животом ты стала такой красивой.
— А что, если я скажу, что специально сбросила с себя простыню?
— Ну и что? Во-первых, там был я. Во-вторых, мы все равно договорились, что ты полностью разденешься.
— А что, если я скажу, что немного возбудилась от этого? — прошептала она.
— Тогда я отведу тебя домой и трахну.
— Не от присутствия Пабло, от самой ситуации.
— Whatever it takes[59], — сказал я. Этой фразе, одному из своих многочисленных экзотических выражений, меня научил Энрике.
Но до этого не дошло, потому что Миранда очень хотела кое-что мне показать. Она привела меня в одно здание на Калье-Обиспо, где находилась круглосуточная аптека, и указала на потолок. Освещение было слабым, но я мог разглядеть блестяще исполненную лепнину, буржуазный орнамент прошлого века.