Добрый аббат отвёл Сиду для ночлега залу, где монахи хранят шерсть. Теперь она вся устлана мавританскими коврами, извлечёнными Хименой из потомственных сундуков и хранящими память о Сидовых походах в мавританское королевство Севилью. Запах пыли и прели не помешает любви. Химена заботливо прибрала высокую постель из крепкого дерева на резных львиных лапах вместо ножек. Выколотила ореховой палкой матрасы и приказала окурить их ароматными смолами. А на утро уж заготовлен кувшин, который маленькие рабыни наполнят тёплой водою, чтоб освежить пробуждение Родриго.
— Пойдёмте, Родриго!
О, какой чудесный голос у Химены — мягкий, гибкий и вместе полный силы и достоинства. Как радостно повиноваться зову этого голоса… И как отличен он от резких, визгливых голосов, которых наслушался Сид в земле мавров! Даже красавица Ромаикия — безумная страсть короля Альмотамида — говорила хуже любой прачки с берегов Гвадалквивира. Там женщины были скандальные, жадные на подарки, захваленные за пресловутую свою красоту, а ведь красота не представляет собою никакой добродетели. Зато Химена — это прекрасная ветвь астурийского орешника…
Химена снимает красные стёганые башмачки, сбрасывает плащ и стыдливо просит Сида помочь ей расстегнуть тунику, мягко падающую к её ногам. Большая рука Сида скользит по тёплой её груди, и Химена гасит огонёк светильника и прижимается к своему Родриго с плачем:
— О моя радость, богатство моё! Какое горе, что грозит нам разлука!
И в душе её годы любви летят всё мимо, всё мимо птичьими стаями.
О, горе, думает она, вспомнить только, какую боль причинила мне эта инфанта Уррака, с сердцем, полным злобы! Как смотрела она на моего Сида: «Ты помнишь, Родриго, как вместе в Саморе детьми мы играли с тобою?» А ведь по завещанию её отца, короля Фернандо, владелица Саморы инфанта должна была проводить дни свои в обществе одних лишь монахов и прелатов… Какую ревность вызывала она во мне… «Ты помнишь, Родриго, как в море рыбак утонул и как ты в этот день подарил мне голубку?..» И коварная инфанта вздыхала… «Ты помнишь, Родриго, как сокол тебя поклевал и как я твои раны лечила, а ты мне платил поцелуем?» А Родриго слушал и глядел на Химену, мучимую ревностью и такую ещё неискушённую в придворных интригах! Глядел и улыбался… Почему инфанта не хотела отстать от Родриго? Ведь при дворе смеялись над ним за его мельницы3 и говорили, что у него в бороде солома застряла. И разве не она подняла брата своего Альфонсо на другого брата своего — короля Санчо? Ровно ей что в голову ударило после смерти отца, короля Фернандо, как увидела она королевство, поделённое между братьями, как увидела поверженным любезного брата своего Альфонсо. С королём Санчо шёл мой Родриго в поход на укреплённый город Самору. Задумала тогда инфанта убаюкать моего Родриго льстивыми словами, баснями да небылицами. А сама-то в это время задумала предать своего брата — короля. «Я женщина и в битву не вступаю; но прикажу его убить потайно, будь то во тьме ночной или при свете солнца ярком».
Так пал брат-король в лагере осаждавших Самору, пронзённый копьём Вельидо Дольфоса, которому инфанта заплатила поцелуями за предательство. О, в какой печали возвращались тогда с поля битвы верные вассалы дона Санчо! Долгими горькими днями шли они к монастырю Онья, горестно оплакивая смерть своего короля. В сдвинутых шлемах, в разорванных кольчугах сопровождали они повозку, на которой лежало тело убитого изменой короля. Верные вассальной своей чести, пробирались они медвежьими оврагами к монастырю, и ветер с дождём и снегом слепил их и стекал по щекам вместе со слезами. Там оставили они своего короля на вечный сон под камнями, в монастыре, построенном графом Санчо Гарсия, тем самым, что ответил матери своей, протянувшей ему отравленный кубок: «Сеньора, испейте сначала вы, ведь матери надо во всём уступать дорогу», — и, увидев, что её предательство раскрыто, жестокая донья Аба выпила свою смерть… Как подумаешь, что за страшные женщины идут порою рядом с тобой по страницам Истории!
И Химена, объятая ужасом от одного лишь воспоминания, крепче прижалась к Сиду:
— О моя радость, богатство моё, поцелуй же меня!
Господи, сколько раздоров при дворе! Вернувшись с похорон своего короля, Родриго должен был склониться в вассальном поклоне перед братом его Альфонсо. И с какой нехорошей усмешкой взглянул новый король на нового своего вассала! Я-то, разумеется, не видала, была занята, как обычно — с детьми, но донья Года обо всём мне рассказывала, а потом ещё Веласкита принесла на язычке все пересуды, так чтоб у меня уж и сомнения не осталось. «Пусть этот Родриго возвращается в своё селенье Бивар к своим мельницам и в свой дворец, что скорее похож на свинарник!» — говорили насмешники. О, жестокая Уррака! О, спесивые графы Каррион! Набросились на Родриго, как бодливые бараны, подгоняемые мстительной инфантой! Злые сплетники — нашёптывают на нас дяде моему королю Альфонсо… Но тщетно, тщетно — мой Родриго и в изгнании останется верным вассалом. Разве не смелостью было со стороны моего Родриго потребовать у короля в церкви Санта-Гадеа клятвы в том, что неповинен он в убийстве брата? А раз решился Родриго на такую смелость, то теперь добродетелью будет покинуть земли свои, чтоб изгнанным идти по землям неверных, зарабатывая в боях хлеб свой. Иди, любовь моя, к неведомой судьбе, на какую обрекла тебя королевская немилость — иди и оставь ложе моё холодным, а глаза мои бдящими. Я сумею исполнить все долги свои, покуда ты сражаешься, ибо если тебя зовут Воителем, справедливо будет, чтоб и я всякий час сражалась в тех битвах, где терпение побеждает надежду. Иди и не отступай. Ведь только этого и ждёт когтистая сова Уррака — твоего отступления! Оставим её, любовь моя, с её возлюбленным братом Альфонсо, за которого готова она отдать свою душу. А ты, как будешь от меня далёко-далёко, возвращайся ко мне в памяти своей всякий раз, как придётся тебе тяжело, — ко мне, управительнице имения твоего, воспитательнице детей твоих, хранительнице правды твоей. И если силы твои ослабнут — а ведь то может случиться, ибо и солнце красное заходит за тёмные горы, — обратись в мечтах к пристанищу любви нашей и укройся в объятьях моих, охраняющих тебя от всякого зла…
3
Сид принадлежал к небогатому и не очень знатному роду, владевшему мельницами в Убьерне, Биваре и Сотопаласиосе, за что чванные придворные прозвали его «Мельником».