Ходит, ходит игла вверх и вниз, протыкая тонкое полотно… Тянется, тянется нить… Диковинные цветы, львы с поднятой, как на рыцарском гербе, лапой, светила, птицы возникают на полотне из-под тонких пальцев Химены… Голова её печально клонится над работой, сладкие воспоминания овевают её чистый лоб… Тянется, тянется нить, один стежок, другой, третий…
О, сколько б она навышивала, нашила и наткала, коли б можно было помочь такой работой воинам, в дальнем краю добывающим в битвах хлеб свой! А как добывают хлеб в битвах? Химена не знает. День её прост: она ходит к обедне, как приказывает добрый аббат, спускается к ручью, где рабыни-мавританки стирают бельё, ударяя им о большие камни, чего лучше избегать, ибо так простыни секутся, из одеял выдираются нитки, а шёлковые рубашки рвутся по швам. Надо присмотреть и за тем, чтоб бельё, раскиданное сушиться на розмариновых кустах, не зацепилось за сучок и не порвалось. И проследить за тем, чтоб верно сочли стадо, как будут платить дань местной управе. Монастырь-то не обложен данью, но у Сида нет уж тех привилегий, как прежде, когда милостью короля был он свободен от всех поборов. Сид теперь уже не тот видный инфансон5, владеющий мельницами и стадами в Убьерне, Биваре и Сотопаласиос. И теперь Химене приходится тратить долгие часы на то, чтоб бороться с бедностью и защищать от неё детей, особенно младшенькую, что растёт такой хилой и бледной. Чтоб хоть немного развлечься, Химена подолгу стоит у окна, глядя на монаха-пасечника и слушая, как ладно свистит он своим пчёлкам, — а они слетаются к нему в золотом свете дня, садятся на лицо, на грудь в милой своей суетне… А то так просто глядит в небо.
Рабыни-мавританки зажгли свечи в спальном покое. Голые, без ковров, строгие стены монастырских покоев кажутся ещё суровее в тусклом дрожащем свете, выхватывающем из темноты куски камня с венами тёмно-медового цвета. Причудливые тени скользят по стенам, похожие на странных животных с рыцарских гербов, пугая детей, а солнце всё ещё никак не хочет умирать, ломая свою последнюю тоненькую шпагу о свод стрельчатого окна. Ещё мгновенье — и широкая тишина монастырской ночи опускается над Сан-Педро де Карденья.
Ещё одна ночь! Дети уже уснули в своих покоях. Химена осталась одна… Только добрый аббат, тайно жалея её, велит время от времени кому-нибудь развлечь госпожу пением. Да захожий монах расскажет иной раз что-нибудь из жития святых или другую какую жалостную историю. Особенно любит Химена рассказ про мучеников Эулохия и Флору, которым отрубили головы за их великую любовь. Иногда ей читают вслух. Как-то раз, когда монах читал из хроники: «Не всё ли равно, коли привелось тебе покинуть родину? Твоя родина — это земля, где нашёл ты благоденствие, а корень благоденствия — не в земле, а в сердце человеческом», — Химена сказала громко и горделиво: «Ложь вы читаете, иль неверно написано в книге!» И хотя добрый аббат пытался её успокоить, в то время как смущённый чтец закрывал книгу в богатом кожаном переплёте, — «Ложь читаете!» — гневно повторила Химена. «Кто ж способен предать лоно матери, родившей его?» — и махнула рукою, словно отодвигая слова, запечатлённые в готском пергаменте.