Весёлый галдёж будит тишину пустынных окрестных холмов, а когда и пляска, и приветственный обряд, и игра приходят к концу, царь-перепел взваливает себе на плечи ярочку и, не обращая никакого внимания на её почти человечью жалобу, становится на колени перед Хименой, прося хозяйку подарить пастухам овечку в награду за их труд. Химена радостно соглашается, и, в мелькании бросаемых в воздух посохов и шапок, все становятся на колени перед хозяйкой, давая тем знать, что обрядовая игра закончена.
Добрый день тебе, царь-перепел, возвестивший зарю! Не встретил ли ты в своём перелёте боевых дружин моего Сида? Не подашь ли мне весточки о нём?
Донья Химена отдаёт пастухам просимую овечку, прибавив к ней ещё четырёх. Виночерпии льют в чаши терпкое, ещё не устоявшееся вино. Это — первое вино, что пьют пастухи с тех пор, как вышли из поместья Бивар, ибо старшой запрещает туманить голову в походе: пастуший глаз всегда должен быть зорок. Диегито ласково гладит овец, дрожа толпящихся вокруг и каждую минуту готовых дать тягу, а маленькая донья Соль укачивает ягнёночка, которого кто-то дал ей подержать… Никому сегодня не хочется работать, и даже поварята отца Мундо покинули свою вкусно пахнущую крепость, чтоб послушать пастухов, умеющих так ладно рассказывать всякие были и небылицы, услышанные в дороге. И пока суд да дело, старый пастух неторопливо беседует с монахами, усевшимися в кружок под гигантским вязом, как цветами усеянном птицами. Подходят и другие пастухи — обсудить, когда начинать стрижку, ибо в суровом этом краю стрижка овец — дело нешуточное, не ровен час и последние холода убьют не одну овечку, лишённую не вовремя своей тёплой шубы. Химена тоже принимает участие в беседе, время от времени подтверждая лёгким кивком головы правоту доводов, приводимых тем или иным из пастухов, — Химена знает толк в деле и привыкла к трудностям. Да, лучше переждать эти сырые ночи, ледяные рассветы и нежданные снегопады, губящие всё вокруг. Так надобно и поступить, как советуют эти простые люди, говорящие медлительно и мудро, ибо опыт пастуха ценнее, чем латинская мудрость богослова. «Молчи, святой, говори, человек простой», — останавливает добрый аббат поговоркою одного из монахов, чтоб послушать доводы пожилого пастуха, крепкого и прямого, как ясень. После того как все сказали своё слово, добрый аббат подымает правую руку в знак того, что совет окончен. Пастухи крестятся. Химена, вставая с места, желает им счастливого возвращения и сразу же торопливо принимается искать детей, спасаясь, видно, от себя самой и от волнующего зрелища своих стад, уходящих по дороге в Бивар. И только когда они уже теряются в открытом поле, Химена тихонько открывает калитку сада, садится на ствол поваленного грозой дуба и, крепко обняв детей, задумывается. «Ах, зачем не спросила я моих пастухов, не слыхали ли они в пути какой-нибудь вести про своего господина? Ах, да что же это стала я так слаба духом! Ведь, верно, давно уж говорят по большим дорогам про подвиги моего Сида… А спросить-то страшно…»
— Деточки мои, деточки, — шепчет Химена, — утешьте меня в моей тоске. Пастухи уж уходят, пожелаем им доброго пути. Дай мне руку, Диегито. Какая маленькая рука! Слишком маленькая для тех подвигов, какие ей предстоит свершить. И ты дай мне руку, дочка моя донья Соль. Давайте взойдём на этот холм и посмотрим оттуда на Кастилию.
И вот они уже стоят все трое на холме и смотрят вниз, на обнажённые поля, такие недвижные под пламенным солнцем.
— Посмотрите, дети, вот она — Кастилия, золотая, как мёд… Птицам с неба видна она лучше, верно, чем нам. Оттуда, из голубизны, заметны им извилистые русла рек и кружево пашен. Вон там, по правую руку, стекает в море с гор, по полям Старой Кастилии, полноводная река с густо-зелёными берегами, вон там течёт она, там, где это королевство переходит в Наварру, а Наварра — в мавританское королевство Мостаина из Сарагосы, знаменитой династии Бени Гуд. Имя той реке — Эбро. И хоть велик Эбро по богатству своих вод и питает пышные сады на своих берегах, но до чего же широк и прекрасен милый Дуэро, обнимающий королевство Кастилию и от снежных вершин Урбьона описывающий дугу, притворившись, что скудеет у зубчатых крепостных башен меж замком Гормас и глядящей в волну Саморой, принёсшей столько горя нашему роду. Птицы летают и могут многое видеть с высоты небесной. Видели они, как вступали друг с другом в противоборство наши земли и как от июня до сентября скакала мавританская конница всё дальше и дальше — с юга, оттуда, где мавританский род Бени-Аббад правит Севильей, а Бени-Сири — Гранадой. Обо всех этих и о других королевствах знаю я по рассказам отца вашего, который видел их собственными глазами. Мусульмане движутся с юга, сжигая хлеба, уводя в полон девушек, рубя христианские головы… Всё это, видно, нам за грехи, но богом определено пребывать нам на суровой этой земле, дабы вернуть ей милость божию. И так мы и поступим, если мой Сид выйдет целым и невредимым из всех сражений, ибо, если один Родриго6 потерял Испанию, другой Родриго вернёт её. О, если б могли мы увидеть всё то, что видят ширококрылые орлы в мощном своём полёте, мы бы последовали за вашим отцом в сражение, но — увы! — я всего лишь женщина, а вы — ещё малые дети… О, как это тягостно, милые мои!
6
Речь идёт о последнем готском короле Родриго, правление которого закончилось нашествием арабов на Испанию в начале века.