— Так и будет, родная!
Маленькая дочка, ещё равнодушная к величию истории и не знающая ничего, кроме игр, уснула на груди у матери. Диегито, завидуя перелётным птицам, которые могут видеть столь многое, бросается навстречу доброму аббату монастыря Сан-Педро де Карденья:
— Смотрите, вот она, Кастилия!
От полей подымается страстный жар солнца и грозное дыхание боёв — закваска нации, и Диегито, взяв руку аббата, тонкую от постов и холода, восклицает:
— Я из рода первых справедливых судей!
Добрый аббат, послушный детскому зову, идёт за Диегито и бормочет, поминая святого Исидро:
— Pulcherrima es, o sacra semper felix, principium gentium que mater spanis…7
Глаза Химены устали глядеть на поля. Она поехала было в Овьедо, куда её снова позвали братья, но вскоре вернулась опять в Карденью, своё глубокое убежище, единственное теперь родное место. Тучи пыли на дорогах уносились, гонимые стремительным ветром, не принеся ей никакой весточки, и как-то раз, когда она подошла к пруду, обручальное кольцо соскользнуло с её пальца и упало в воду. На коленях меж кустиков мяты, всегда так бурно разрастающихся у воды, Химена вдруг ощутила, что стареет. Не нашла кольца и огорчилась. Рядом шумно пил воду монастырский пёс, и она подумала, что, может быть, он проглотил кольцо. Повесила голову и рассердилась на себя за свою слабость. …Что это со мною? Разве такой я была раньше? Может, и лицо моё уже не то? — Химена погляделась в пруд: тот же высокий лоб, туго затянутые назад пряди волос, те же резко очерченные надбровные дуги и широкие скулы, делающие немного квадратной верхнюю половину лица при нежной овальной линии подбородка… — О господи! Да красива ли я? Эти румяные девичьи щёки, этот не очень-то правильной формы нос… А рот с крепкими белыми зубами, не слишком ли он прост, да ещё с этими лукавыми ямочками, теперь уже не так ясно обозначающимися в углах губ, начинающих терять свою яркость? Или уже ушла весёлая прелесть юности?.. — Химена закрыла лицо тонким платком, чтоб скрыть все эти постыдные мысли… — О, если мой Родриго ещё долго не приедет, он, пожалуй, и не узнает меня!
Какое оно, это поле битвы, которого я никогда не видала? А правда ли, что в Андалузии девушки так красиво поют, что завораживают своим пением самых суровых воинов?.. Но ни дикие пчёлы, роями слетающиеся на деревья, ни золотистые в свете солнца мухи не могли ответить на эти вопросы, и Химена затосковала и так и осталась сидеть, скрыв под тоненьким платочком своё лицо и свои слёзы. А какое огромное одиночество пряталось под этим платочком, закрывавшим глаза Химены, обращённые только на её тоску и не видящие света сегодняшнего утра сквозь тьму своего вчера!..
Словно где-то вдалеке гудел на разные голоса монастырь Сан-Педро де Карденья — знакомая раковина, в которую она ушла, как улитка. До слуха Химены доносились поющие голоса рабынь, радостный визг её маленьких дочек, с которыми возились прислужницы (балуют, как всегда…), жаркий шёпот леса, где шуршание листьев смешивалось с любовным шелестом жуков и бабочек. Химене казалось, что слёзы стоят в её глазах, как озёра, не стекая, она чувствовала себя тоже изгнанной, тоже опальной… Как и он, её Сид… Одна, без друзей, без надежды впереди, вот здесь, у воды, такой спокойной, такой чужой… О, какой жестокой оказалась месть ревнивой инфанты!.. И когда всё это кончится?.. Химене словно наяву видится вновь эта кривая улыбка инфанты Урраки в тот день, когда вместе со своей сестрой Эльвирой и другими придворными инфанта скрепила своею подписью бумагу, навек соединяющую судьбы Родриго и Химены. Сколько благородных рук прикоснулось к этой бумаге! Был там Альфонсо — новый король, и Педро Ансурес, и графы Лара… Но Химене из всего виденного в тот день запомнилась только эта кривая улыбка инфанты — улыбка, осудившая их на изгнание…