Но Родриго — человек дела. Он скуп на слова. А с женщинами так и вовсе говорить разучился. И на все разговоры о чувствах, какие заводит Химена, бормочет своё: «Надо было мне размозжить голову этому предателю Бен Гехафу в тот самый день, как вступил я в ворота Валенсии. Правильный был бы поступок. Разве не убил он своего короля Алькадира, не обокрал его, не травил собаками, не оставил без погребения? Голова султана плавала в водоёме, и лягушки квакали на его чалме… Мне стоило лишь знак подать моим людям — и мерзкого кади8 следа бы не осталось. А куда он дел сокровища покойного короля? Китайский жемчуг, рубины, красные и тёплые как кровь, изумруды, похожие на кошачий глаз, все эти ожерелья, броши, браслеты, золотые бокалы — где они? Где драгоценный пояс султанши Зобеиды, блистательной красы Востока? Но погоди, Бен Гехаф, я тебя нагоню, недаром тебя прозвали „Криволапый“, не уйдёшь от меня! Родриго Диас де Бивар не бросает слов на ветер!»
Химена краешком глаза наблюдает за Сидом, сидящим в своём кресле. Иногда, желая обратить его мысли к их жизни, их семье, она спрашивает: «Нету новостей от Диегито?» или что-нибудь о свадьбе девочек. Но Сид смотрит на неё, не понимая, душа его совсем не здесь, и ответствует: «Бен Гехаф убил своего короля, да к тому ж ещё меня обманул, спрятав сокровища, принадлежащие мне по праву завоевания. Я размозжу его волчью голову. Обязательно размозжу».
С тех пор как впервые услышала такие слова, поняла Химена, что победы — это не только битвы, но и долгие мучительные раздумья. Она и сама заразилась этими раздумьями. Всё в ней замерло — и молодость, и мирная память о монастыре Карденья, и радостное ожидание утра, и радужные сны с открытыми глазами… С тех пор как приехала в Валенсию, всё переменилось для Химены. Ожидание кончилось — приехала. Начались новые заботы, новые какие-то интересы, которых она ещё не поняла до конца… Поняла лишь, что не видеть уж ей поутру своих бродячих стад, пригнанных ещё затемно, тихо блеющих овец, похожих на белые комья снега… Не слышать добрых и грубоватых шуток кастильских пастухов под огромным раскидистым дубом — патриархом дубов Кастилии… Какое всё там мягкое, солнечное, тёплое, лёгкое, сочное, ласковое! А здесь? Какая перемена! Нет, не один лишь хлеб заработал Родриго в своих сраженьях. Стоит открыть любой из сундуков в её спальной — и даже озноб пробирает при виде всех этих драгоценных камней, холодящих пальцы.
Химена смотрит в окошко на сверкающие, тоже словно из драгоценных камней, деревья завоёванных садов и крестится украдкой. Чего-чего только нет теперь у неё: целое ожерелье из замков, вассалы, пальмовые рощи. Три религии уживаются между собой в новом королевстве Сида. Мосарабы — блестящие мастера всяких ремёсел; мавры — искусные садовники; евреи — ловкие менялы и торговцы. Все живут вольготно, одарённые доверием Сида. Рассказывают, он получает от всех них какую-то дань, запрещает бесстыдства с женщинами, а мавританский судья по-прежнему судит мусульман. Не слишком ли большую волю дал Воитель всему этому пёстрому населению?
Химена не так легко меняет свои вкусы. Ей больше по сердцу строгие арки монастыря Карденья, чем вся эта безупречная мозаика, все эти сияющие изразцы. И когда она проходит мимо изящных и тоненьких мавританских рабынь, нежно воркующих в уютных внутренних двориках замка, ей кажется, что они шепчутся о ней у неё за спиной. С каким удовольствием перенеслась бы она сейчас из этого зала, увешанного по стенам богатыми коврами, в уютную монастырскую кухню и встала бы у окошка: взглянуть, как расцветают на кустах диковинные цветы — мотки шерсти, окрашенные травами отца Сенена! Там тело отдыхало среди простой жизни, а душа — среди мирной и монотонной латыни монахов. Там и смерть казалась не страшна, и думалось о ней спокойно среди одиночества и широких полей Кастилии. Они раскрывались перед Хименой во все стороны, и можно было всё идти, идти по ним, и мрачные мысли рассеивались, и душа затихала, а кругом — всё тимьяны, тимьяны, в своём, словно неохотном, позднем цветении… До чего ж хорошо иногда побыть одной, наедине с самой собою! Здесь, в Валенсии, Химене никогда не удаётся побыть одной. Но — странное дело! — именно здесь, среди всех этих людей и всех этих удовольствий, она чувствует себя особенно одинокой… Её утомляют пиры, скрипучие голоса мавританских свирелей и бубен, хитростные мелодии мавританских песен. Слишком уж всё здесь легко досягаемо, хочешь — бери, а Химена привыкла к трудной и трудовой жизни, в какой закаляется мужество. Вся Валенсия — это золото, богатство, волшебный сон. Да, сон, который надо стеречь бессонными ночами.