— В Плесков и Белоозеро отправлял гонцов? — решил уточнить конунг у князя, чтобы перепроверить его стратегическое мышление. — Подтверждают они свое обещание?
Сам-то он уже давно заслал туда своих людей и получил полное согласие присоединиться к походу от новых княжеских наместников. Доброга и Белотур, побывавшие ранее у наместников, получили только их предварительное согласие на участие в походе.
Гостомысл слегка смутился, помедлил с ответом, подбирая слова, и, наконец, тихо произнес:
— Отправил только вчера, конунг. Не додумался я раньше это сделать…
— Это ничего, князь! — также тихонько, чтобы никто не слышал, шепнул в ответ Хельги. — Научишься со временем.
И громко для всех спросил строго:
— Эх, бояре! Вы-то для чего тут сидите? Должны советом князю помогать, а не отсиживаться! Раз Белотур с Доброгой делами заняты были, ближайших данников усмиряли — вы первые советчики князя! Забыли, что ли⁈
Устыдил, потупили взоры бояре, молчат.
— Ладно, я за вас подумал! Мои гонцы вернулись уже, да с добрыми вестями. Успокоились бонды15 с ландбоарами16, притихли, признали власть князя. Наместники, поставленные тобой, княже, дадут воев своих, по сотне с каждого гарда17. Только твоего слова ждут!
— Вот мои гонцы им его и скажут! — обрадовался Гостомысл. — Значит еще две сотни ко мне придут! Хорошо!
Как же князь еще молод, учить его и учить! И Белотура с Доброгой от него отпускать нельзя, остальные бояре — не помощники, особенно, в воинских делах. Конунг решил, что надо с воеводами об этом подробно поговорить.
— Как соединимся все, сразу выступаем! Будь готов, конунг! — Гостомысл встал и воинственно положил руку на рукоять франкского меча, висящего у пояса. Полюбился ему подарок честно убиенного конунгом ярла Биргера.
— Да, князь! Я пока разведчиков отправлю к весянам, чтобы следили за ними и ждали нас там.
В дверях, за спиной Гостомысла, появился запыхавшийся Харальд Вигге. Викинг явно бежал, причем быстро, раз умудрился сбить дыхание. И вид у него был возбужденный. Он выразительно повращал глазами, сигнализируя Хельги, чтобы тот вышел, и скрылся за дверью.
Хельги поднялся из-за стола, извинившись перед князем, и вышел из горницы.
— Конунг, есть разговор! Тайный! — прошептал Харальд на ухо Хельги. — Мы нашли кое-кого.
— Ты прекращай загадками говорить, выкладывай, что у тебя? Кого нашли?
Харальд огляделся, убедившись, что в полутемном коридоре никого нет, и сообщил:
— Нашли холопа одного, который знает, кто стрелу в тебя пустил! В усадьбе у нас он, с ним там Сван и Флоки беседуют.
— Жди! Я Гостомысла предупрежу, что к себе ухожу.
По дороге к усадьбе Харальд рассказал конунгу, как удалось найти видока. Оказалось, что Сван Нарви и Хаук Флоки смогли разговорить кабатчика. Немного побили его, пригрозили, прирезали невинную свинку на его глазах, кровью ему лицо измазали… Кабатчик и поплыл. И тут же выложил все, что видел и знал. Знал он, конечно, немного, но сведения полезными оказались, с ними можно было искать дальше.
Выяснилось, что утром, в день покушения, в кабак прибежал незнакомый холоп и снял комнату на втором этаже. Сказал, что для своего господина снимает, сразу на седмицу. Заплатил вперед, серебром. Через некоторое время этот господин появился, и сразу поднялся в эту комнату. Вещи свои сам нес, в том числе и большой сверток, из которого торчал лук. Одет был, как богатый купец, но держался, как вой. Лицом не из местных, говор тоже отличался, хотя, вроде бы, хозяин его раньше в городе видел. Кабатчик предположил, что ромеем тот был. Так вот, как в комнату зашел, так и не выходил этот постоялец больше. И никто его не видел. Исчез. Кабатчика отпустили, приказав помалкивать, и устроили засаду. Удалось прихватить того холопа, что комнату снимал, когда он за вещами вернулся. Взяли тихо, никто не видел. В мешок сунули, да в усадьбу к конунгу притащили.
— Ромей, говоришь? — задумчиво переспросил Хельги. — Лук-то как раз ромейской работы был, что на крыше нашли…
— Вот и я о том! — воскликнул Харальд. — Он и стрелял!
В сарае за конюшней было темно. Свет давала только жаровня с красными углями. Пахло отвратительно — человеческими испражнениями, кровью, палеными волосами и жженым мясом. А Сван с Флоки, как ни в чем не бывало, сидели на дубовых чурках и пили пиво, закусывая молодым сыром и свежим хлебом. Под потолком, привязанный веревкой за руки к балке, висел абсолютно голый человек. Его ноги едва касались земли. Человек этот был сильно избит и глухо постанывал, находясь в беспамятстве. Под ним уже натекла небольшая лужа крови, вперемешку с экскрементами.