После нескольких сотен поворотов, бесчисленных мостиков и, по подсчетам Фердинанда, пяти полных кругов, Миранде показалось, что она узнаёт место, где уже была раньше. Дорожка, которая вела ее от канала, упиралась в темную дверь и сворачивала вправо. Дверь была очень своеобразной, она выглядела так, словно ее сорвали с петель в какой-то средневековой крепости и повесили здесь с абсолютным безразличием к стилю, истории и окружению. Толстое дерево пересекали черные полосы кованого железа. В дверь на высоте человеческого роста был врезан прикрытый створкой глазок размером со щель от почтового ящика, а на маленькой табличке внизу было написано «El Suk» и мелким шрифтом «Discoteca». Никаких заманчивых огней оттуда не сияло, и рядом не висело постеров «Праздничная ночь для леди». Просто темная дверь. Миранда постучала. Никакого не было смысла так одеться и никуда не пойти.
Щель приоткрылась, и на Миранду уставились два глаза.
— Si? — сказали там.
— Хай, — улыбнулась Миранда. — Я немножко заблудилась и…
— Inglese?[36] — прервали ее.
— Я англичанка.
— У нас нет мест.
— Пожалуйста, может быть, я смогу просто узнать дорогу… — Щель захлопнулась. Миранда постучала сильнее. Глазок вновь открылся.
— Si? — глаза, кажется, ее не признали.
Миранда просто улыбнулась. Другой голос внутри спросил:
— Chi e?
— Una donna. Sola, — ответил смотревший и отвернулся.
— Sola?
— Si.[37]
Тяжелая дверь со скрипом отворилась, и крупный мужчина в феске пригласил ее войти. Другой, с головы до ног одетый в арабскую одежду, сидел позади, рядом с побулькивающим кальяном.
— Отлично, — сказал он таким тоном, будто уже закончил половой акт.
— У меня нет денег, — сконфуженно призналась Миранда.
— Для всех леди сегодня бесплатно, — ответил он, слегка поклонившись и указывая на лестницу, ведущую вниз, где играла музыка. Пластмассовые светильники над лестничным маршем излучали оранжевый свет. Миранда вдруг подумала, что здесь может быть вечер в стиле семидесятых, а потом, с нарастающим ужасом глядя на стены, покрытые старым оранжевым вельветином — декоративный прием, последний раз встречавшийся в Одеоне Фелтхама в 1982 году, — она поняла, что здесь, скорее всего, каждый вечер был вечером в стиле семидесятых, как раз с семидесятых годов и начиная.
Еще ее слегка встревожило то обстоятельство, что клуб пустовал, если не считать бармена и мужчины средних лет в полосатой рубашке и с ярко-красным платком вокруг шеи. Увидев, как она спускается, он поманил ее к себе, и Миранда, столько наволновавшаяся за последние два дня, обнаружила, что бесстрашно к нему подходит. Если он и торговец живым товаром, он, безусловно, самый потешный из них. С залысинами, с брюшком и с тонким багровым носом, он был очень-очень пьян.
— Ah, — сказал он, когда она подошла достаточно близко, чтобы слышать его сквозь шум музыки. — Una bella donna[38].
— Где? — спросила Миранда, поворачивая голову.
— Вы.
Она снисходительно улыбнулась.
— Я Гвидо.
— Миранда.
— Я гондольер.
И не успела Миранда ничего сообразить, как очутилась в самом средоточии таких чар соблазнения, по сравнению с которыми Фердинандовы цветы, дорогие платья, экспрессы и роскошные отели умерли бы со стыда. Через пять минут она чувствовала, что понимает Гвидо, что он искренне дорожит ее мнением, что она много для него значит. Он изливал свою душу с искушенной безыскусностью. У него было достаточно жизненного опыта, чтобы отнести Миранду к определенной категории — людей, которые считают себя обязанными перед теми, кто вызвал у них сочувствие и участие. Расскажи им, как ужасна твоя жизнь, и в своем слепом эгоистическом высокомерии они решат, что могут ее исправить. Поэтому Гвидо расписывал мучительную жизнь гондольера: бесконечные вокальные упражнения, хронические травмы и усталость от гребли, вечная неуверенность в заработке и, что хуже всего, необходимость возвращаться домой в Местре. Все, разумеется, вранье от начала до конца. Миранде стало очень-очень его жалко, ее изумляло, что она может найти у себя больше общего с этим пьяным немолодым итальянцем, чем с Фердинандом. Ладно, к черту уже Фердинанда. Заносчивый, фиксированный на задержке фекалий, избалованный мальчик из частной школы. Если он не может ничем с ней поделиться, она не хочет иметь с ним ничего общего.