Теперь Миранда не могла бы вернуться к своей прежней жизни. Даже если бы захотела. Без него она ничто. Ее лжец и возлюбленный, она любила его, глубоко, страстно, нескончаемо. И он ушел.
— Нет! — закричала она вдаль. — Фердинанд! — позвала она.
— Тс-с-с, ты разбудишь всех соседей, — раздался позади нее ворчливый голос. В мгновенном порыве Миранда обернулась назад, туда, где должен был стоять Гвидо. Там стоял Фердинанд. Он улыбался:
— С первым апреля!
Миранда посмотрела туда, где на ее глазах исчезла гондола, потом опять на Фердинанда, не в силах поверить в чудо.
— Я ни за что не расстанусь с тобой. Пока они меня не возьмут, — сказал он.
— Ферд… — Миранда даже не смогла договорить его имя, так ее душили слезы и смех и накатившая волна невыразимых чувств. Она кинулась к нему, и целовала его, и прижималась к нему, будто могла как-то проникнуть в него, чтобы больше никогда с ним не расставаться.
И только когда руки уже болели, и поцелуев стало недостаточно, для слов нашлось свое местечко на устах, хотя и очень скромное.
Она прошептала:
— Но я видела, как ты уплыл.
— Уплыл Гвидо, — шепнул он в ответ.
Миранда кивнула.
— Послушай, — начал Фердинанд. — Новости дойдут до медноголовых в Лондоне не раньше чем к обеду. У нас есть как минимум несколько часов, пока они кинутся меня искать. Еще у нас есть номер в «Гритти» с пустой кроватью. Миранда, проведи мое последнее утро со мной, пожалуйста.
— Я хочу уехать с тобой, — решительно сказала Миранда.
— У меня нет морального права, после…
— Ты. Ты сказал, что книга, и я, что все дело в том, чтобы было право выбирать. Выбирать любовь, выбирать страсть, выбирать жизнь на грани. Я это выбрала, я выбрала тебя, Фердинанд. Мы пройдем через все вместе.
Где-то далеко на широком, тихом, спокойном канале, над водами, отдыхающими после бури, раздались электронные трели «O Sole Mio». Удерживая весло одно рукой, Гвидо достал свой телефон.
— Si, pronto? Ah, Signor Ferdinand. Конечно, конечно. Andiamo[55].
Поглубже погрузив весло в воду, Гвидо развернул нос своей гондолы и направил ее обратно.
Утро в библиотеке Боддлз-клуба, в возвышении над сосредоточенной суетой улицы Сент-Джеймс, сопровождается бодрящими звуками шипения, треска и щелчков, не от подгоревшей каши на молоке, а от только что разведенного огня, слизывающего утреннюю росу с первого за день бревна. По давно заведенному порядку, два престарелых и несколько опухших джентльмена, относительно внешности которых я не имею права разглашать никаких других подробностей, не нарушая Правительственный акт, защищающий официальных лжецов Государства, каждое утро занимают свои места в легких креслах у самого камина. Эти двое, X и Y, обозначим их алгебраически, чтобы, не дай бог, не пострадали виновные, предавались своему утреннему сибаритству — виски, сигары и залпы отрывистого кашля, расчищающего проходы для грядущего дня.
— В самовольной отлучке? — едва не задохнулся X. — Ультра ван Дик? Нет. Он стопроцентный, высококвалифицированный профессионал.
— Именно, — флегматично кашлянул Y, — и поэтому нас так серьезно озаботили три оставшихся без ответа запроса. Между прочим, полено, которое с ним отправилось, позвонило мне в самый гнилой час ночи, чтобы сообщить о конфликте между ними.
— Ну, не хватало еще прислушиваться к поленьям. Как мне показалось, вы утверждали, что это задание будет сравнительно безобидным, — успел ответить X, прежде чем его скрутил приступ кашля.
— Оно и было… — отрывистая сухая очередь из горла, — по преимуществу безобидным, просто сладкая приманка.