В определенном отношении и все они, и мы были счастливы, и все тонуло в рутине счастливого неведения о приближающейся буре. Время текло безмятежно. Прошло почти две недели, прежде чем мир рухнул.
Вертикаль страсти
Теория заговора
Тирания еще не означает, что фактически существует какая-то зловещая личность или штаб заговорщиков, которые, применяя пропагандистское оружие любви, делают с миром, что им заблагорассудится.
Ведь любовь может представлять собой эпидемию сумасшествия, которое было инспирировано еще в двенадцатом веке безответственными идеологическими экспериментами нескольких аристократок и которое продолжается по сей день, так как воздействует на самые уязвимые составляющие человеческого воображения.
Замечательно было бы, если бы мы могли указать на кого-то в качестве Властелина нашей вселенной Любви, с демоническим коварством управляющего нашим безумием в собственных интересах. Фильм всегда кажется не таким страшным, если вы уже увидели чудовище, оценили меру ужаса. Однако во всех рассмотренных нами до сих пор результатах нашего исследования пока ничто не указывает со всей определенностью, что в настоящее время все мы действительно порабощены некоей пропагандистской машиной тайного диктатора или засекреченной государственной структуры.
Или?
Подсказку можно найти в религиозном происхождении этой безумной «лимерентной» любви.
Любовь была незаконнорожденным ребенком религии, ребенком нежданным и нежеланным, однако со временем она утвердилась в правах, достигнув совершеннолетия, и сейчас унаследовала вотчину своего прародителя. И за срок от начала романтической эпохи до сравнительного атеизма современного мира мы постепенно привыкли к тому, что любовь — наша новая религия, наше новое божество, наша путеводная звезда, наш залог спасения, наш податель благ, оправдание и смысл жизни.
Как мы видели, поначалу это дитя, «любовь», подражало прародителю, переняло у религии обряды, формы, правила поведения, даже ее монополию на нравственность. И наконец, в том веке, когда Ницше объявил о смерти Бога, любовь взошла на престол религии, облачилась в ее мантию, заняла ее положение в качестве высшей, сокровенной веры, которую мы, общество, почитаем верою священной.
В данной главе я хочу рассмотреть, как наша концепция любви возникла из религиозных суеверий; как она сохраняет покров таинственности, как эволюционировала и в чем она превзошла свою мистическую предшественницу.
Любовь, как и религия, основана на поклонении другому существу. Как и религия, она требует подчинения нашего «я», преклоняющегося и признающего над собой высшую власть. Разница в том, что религия сосредоточена на поклонении Существу невидимому, бессмертному, а любовь — существам смертным, очень даже осязаемым, нашим земным «любимым», объектам нашей похоти.
По сути дела, эта идея представляется усовершенствованием классической религиозной схемы «награда после смерти». Любовь обещает рай на земле, прямой путь к нирване, когда не надо «претерпевать до конца»[59], «накапливать фишки».
А если уж попадешь в рай, то чего еще надо? Найдете счастье в любви, говорят нам, и все беды позади. Здесь есть, конечно, хитрость. Примечание мелким шрифтом. Никогда вовеки вам не обрести идеальной любви, ибо те, кого вы стараетесь любить, ваши смертные «возлюбленные», остаются и всегда останутся по самой своей сущности несовершенными. Невидимый Бог безукоризненно совершенен, неизменен и вечен, но обожествляемые нами «возлюбленные» всегда будут бренными, ограниченными в своих возможностях и рано или поздно умрут. Как отмечает Хорхе Луис Борхес, «полюбить — значит создавать религию, в которой Бог погрешим».
Как и в религии, в любви первая утрата — собственное «я». В самом начале может казаться, что душа воспарила, но потом человек вдруг видит, как ненадежна веревка, к которой он привязан, и смотрит вниз — высоко ли отсюда падать, и тогда он судорожно цепляется за веревку и готов сделать все, готов полностью задавить все потребности собственного «я», лишь бы ублажить того, кто, как он убежден, держит веревку.
Любовь в своей основе — антиэгоистическое, но и саморазрушительное упражнение. Мы, попавшие под ее чары, готовы отречься от самих себя ради другого существа: в религии — ради Бога, в любви — ради наших смертных любимых.