– Твою мать! – сказала вдруг по-русски стройная рыжеволосая женщина, лакомившаяся каким-то весьма затейливым вариантом гоголь-моголя. Сабина Боскан, так ее звали, присоединилась к компании всего несколько минут назад.
– Что? – подался вперед Главный Кормчий.
– Ох! – вырвалось у господина Вателя похожее на звериный рык восклицание.
– Что случилось? – Дарья определенно почувствовала идущую откуда-то извне волну тревоги, возникшую неожиданно, но стремительно набиравшую силу «штормового предупреждения». Она только не умела определить характер этой тревоги, переходящей уже в форменный набат, и, самое главное, не знала ее причины.
– Это вторжение! Грета, уводи девочку! – Сам преобразился: сейчас Дарья безошибочно определила в нем боевого генерала и поняла, что у любого маскарада есть смысл и второе значение.
«Крут!» – отметила она, погружаясь в водоворот «военной истерии».
– Поздно! – остановила Кормчего Грета. – Вали в рубку, Егор! Ватель! – обернулась она к гастроному. – У тебя найдутся запасные штаны?
«Штаны? – опешила Дарья, наблюдая в совершенном изумлении за Гретой, которая начала вдруг лихорадочно срывать с себя одежду. – Что, ради всех святых, тут?..»
– Посмотрите в шкафу, фройляйн! – Ватель говорил не оборачиваясь, он распахнул, словно дверцы шкафа, стенные панели своей гостевой кухни, выхватил с выехавшей ему навстречу стойки ужасающего вида «винторез»[41] и швырнул его не глядя Кормчему. – Беги, Егор! Без тебя не управимся! Сабина!
– Я здесь! – женщина приняла брошенное ей оружие прямо из воздуха, как если бы оно ничего не весило, хотя на взгляд Дарьи, этот кусок стали и керамики тянул на батман[42] с гаком, никак не меньше.
– А мне? – спросила она, и сама толком не понимая, о чем спрашивает.
– А вы, мадемуазель, разве умеете? – удивленно глянул на нее Ватель.
– Я…
– Возьми сама! – голая Грета копалась в шкафу, выбрасывая из него какие-то тряпки: белые поварские колпаки, платки-банданы разных цветов, матерчатые и кожаные фартуки и белые куртки.
– Я… – но к собственному удивлению, Дарья вдруг обнаружила, что знает, что к чему, и даже больше. Она прыгнула к стойке и с замиранием сердца сняла с нее настоящий клевский «дырокол» Корпора с виртуальным прицелом и самонаводящимся боеприпасом.
«Обалдеть! – восхитилась она, переводя „убойную машинерию“ в режим „экстремум-максима“. – Я…»
И в этот момент она снова посмотрела на Грету.
«Обалдеть…» – подумала Дарья в растерянности, наблюдая за тем, как стремительно трансформируется великолепное женское тело, превращаясь в не менее великолепное – мужское.
«Ох!»
Марк был как минимум в полтора раза крупнее. Выше, массивней, шире в плечах. Сильный красивый мужчина почти в сажень ростом и соразмерной гренадерской стати шириной могучих плеч и груди. Длинные ноги и руки, крепкая шея и крупная, но пропорциональная голова. Он был хорош, чего уж там! Просто атлет – олимпийский чемпион какой-нибудь, а не мужчина из плоти и крови!
«Но как это возможно?!»
– Чего застыла? – гаркнул он, натягивая белые поварские порты. – Марш отсюда! Бина, возьми барышню, и двигайте в шлюпочный кессон. Спрячьтесь там и не высовывайтесь! Головой отвечаешь!
Глава 4
Срочный фрахт
31 декабря 1929 года, борт вольного торговца «Лорелей»
Марк
«Ах, как не вовремя!» – но разве это когда-нибудь случается по расписанию?
Война внезапна по определению! Нежданна и негаданна, даже если ее планировали и готовили. Все равно, в конце концов, она разражается, как зимняя гроза.
«Опять война!» – Марк боялся войн до ужаса, потому что знал – любит воевать. Не так, как Карл или Грета. По-другому. Зато жил на войне, как рыба в воде, легко и просто, словно для нее и рожден. Но, возможно, так и есть: рожден воином, хотя никогда не хотел им стать. Такова судьба, и таково его безумие.
41
В этой реальности в русскоговорящих сообществах (в Русской или, иначе говоря, Новгородской империи, Тартарской республике, вольных городах Севера и Запада) «винторезами» называют образцы крупнокалиберного стрелкового оружия.