Однако так, как в этот раз, Дарью, пожалуй, никогда еще не «вставляло». Охнуть не успела, а уже, как говорится, «ноги врозь», и все мало, что характерно, и все не так. И что бы Марк ни вытворял с ее горящим в огне телом, как бы над ним не «изгалялся», все выходило только вполсилы, а ей, как назло, все время хотелось большего! В итоге рассвирепела вконец, вспомнила, кто она есть на этом и на том свете, и повела, как стерва в танго. Уверенно, потому что знала, чего хочет, жестко – как старший офицер в бою, – короче говоря, без сантиментов. Однако и Марк, как ни странно, ни слова не возразил. Принял, как есть. И «пошел» за ней, как адмиральский мателот в строю, и был то упоительно нежен, то брутально жесток, но в любом случае неутомим, словно и не человек вовсе, а какой-нибудь долбаный греческий полубог. И кончилось все это диво дивное лишь тогда, когда Дарья заснула сама, буквально вывалившись из реальности, данной нам в ощущениях, во владения Морфея, а не когда «кавалер отключился», как бывает сплошь и рядом.
Проснулась поздно, – если верить внутренним часам, – но зато с улыбкой на губах. Понежилась, потягиваясь на кошачий манер под невесомыми шелковыми простынями, мурлыкнула, входя в роль, приподняла веки, все еще прячась в тени ресниц, и сразу же уперлась взглядом в темные глаза Марка. Они у него были темно-карие, почти черные, по большей части внимательные и никогда не рассеянные. Умные, жестокие глаза, и взгляд соответствующий.
– Что произошло в рубке? – Марк сидел в кресле напротив, голый, мускулистый, с кожей, покрытой матовым ровным загаром. Курил сигару, а рядом с ним на столике уже был сервирован завтрак на двоих.
– А что там произошло? – Дарья предполагала, что кое-что Марк в «музее камней» все-таки заметил – просто не мог не обратить внимания, – и, возможно, кое о чем догадался, но была уверена – всей правды он не знает и, положа руку на сердце, знать не должен. Во всяком случае, пока.
– Мне показалось, что мы с тобой оказались в рубке отнюдь не случайно, как считаешь? – Марк говорил размеренно, одновременно дирижируя «в такт своим мыслям» оставляющей за собой дымный след сигарой.
– Ну, разумеется, не случайно! – Дарья не обиделась, что Марк начал без прелюдии. Он свое ночью отслужил и сейчас мог позволить себе некоторые вольности, тем более что это было как раз в его характере. – Ты же должен лучше меня знать модус операнди Егора Кузьмича! – Она встала с постели, вполне отдавая себе отчет в том, какое впечатление должна производить своей наготой. – Ни слова в простоте! Все время интригует и наводит тень на плетень, ведь так?
Она подошла к столику, подарив Марку по ходу дела одну из своих фирменных «туманных» улыбок, и ловко подхватила с серебряного подноса какое-то умопомрачительно пахнущее пирожное. Выглядело оно, впрочем, не хуже, а на вкус оказалось – и того лучше.
«Умереть – не встать! Вот чего я, оказывается, хочу! Но… но их тут всего три!»
– М-м, – сказала она вслух, одновременно перемалывая пирожное, оказавшееся слишком мелким для такого рода ощущений, какие подарило оно Дарьиным вкусовым рецепторам. – Я…
Но она, разумеется, не договорила, цапнув с подносика и с ходу отправив в рот следующее пирожное. Оставалось только помахать в воздухе руками, отчего нешуточно колыхнуло грудь, а она у Дарьи была немаленькая, но вышло даже лучше, чем она могла предположить. Взгляд Марка все-таки поплыл – едва ли не впервые за все время их знакомства, – и Берримор не подкачал. Понял ее с полуслова, и в следующее мгновение в спальне материализовалась Феона с еще одним подносом с пирожными.
– Оставь нас! – потребовал Марк, подхватывая поднос прямо в воздухе. А Феоны уже и след простыл.
– Я…
«Что, и речь отбило?» – изумилась Дарья, но мысль эта была необязательная, поскольку еще через мгновение ее рот оказался занят не только пирожным. Вернее, пирожное стремительно ухнуло в пищевод, а вместо него… Ну, начали они, как и следовало предположить, с традиционного поцелуя, так что первым оказался все-таки язык Марка, но в «продолжении банкета» Дарья основательно изучила на вкус основы анатомии и физиологии своего нового любовника, хотя, правду сказать, и он не оплошал. Так что к разговору они вернулись нескоро, занятые самими собой и друг другом до полного «не могу». А еще потом Дарья съела одно за другим пять кремовых пирожных, выпила не менее четвери гарнца[78] крепчайшего кофе и косушку[79] коньяка, и еще около часа приводила себя в порядок, принимая душ, расчесывая волосы и делая много чего еще, что не сразу и упомнишь. Но начали они в результате именно там, где и прервались.