— Мандо Пларидель… — вслух прочел администратор. — Мексиканец? — спросил он, протягивая гостю ключ от номера.
— Нет, — живо откликнулся тот, — филиппинец.
Администратор с интересом оглядел его еще раз: он мог безошибочно отличить китайца от японца, а с филиппинцем встречался впервые.
Лифт быстро доставил Мандо на третий этаж. За ним следом явился бой с чемоданами. Стремительное путешествие из Лондона в Париж завершилось. Всего час провел он в полете, потягивая мартини и листая английские журналы. Не успел скрыться из виду английский аэродром Кройдон, как промелькнул Ла-Манш, и самолет уже совершал посадку в парижском аэропорту Ле-Бурже. Таможенные формальности не отняли много времени. Никто не рылся в его чемоданах, ни о чем не расспрашивал. Дело ограничилось заполнением таможенной декларации. Французы искренне удивлялись, впервые встретив туриста из далекой страны. Его доброжелательно приветствовали по-английски: «Добро пожаловать в Париж!»
Обменяв доллары на франки, Мандо взял такси и попросил отвезти его в гостиницу «Ритц». Бросив чемоданы в спальне, он принял ванну, переоделся и заказал ужин в номер. Шел седьмой час вечера. В ожидании ужина он достал дневник, в котором регулярно вел записи на протяжении всего путешествия, и присел на софу. Перелистывая страницу за страницей толстой книжицы, он мысленно возвращался в города и страны, оставшиеся позади. На новой страничке Мандо поставил дату и время прибытия в столицу Франции. После ужина он решил пройтись по вечернему городу, не без основания полагая, что, красивый днем, ночью он станет еще прекрасней.
Допив аперитив, Мандо закончил ужин чашкой крепкого кофе. Сытная еда и мартини разморили его, и ему пришлось оставить мысль о прогулке. Он облачился в пижаму и с дневником в руках прилег на диван. Как в калейдоскопе замелькали государства и континенты, которые ему привелось повидать за это время. Скоро год, как он покинул Манилу.
Глава тридцать первая
Первую остановку Мандо сделал в Сайгоне. Потом были Бангкок, Рангун, Карачи и Каир. Из Каира он отправился в Милан, а из Милана — в Мадрид. Посещая азиатские столицы, он не мог за неимением времени осмотреть все достопримечательности, о которых читал еще в школьных учебниках географии. Он спешил как можно быстрее попасть в Европу, чтобы заняться делами. Но сколь ни краткими оказывались его остановки, Мандо использовал их максимально. Первая его длительная остановка была в Мадриде. Как-никак для каждого филиппинца Мадрид олицетворяет собой «Мать-Испанию». И Мадрид и Барселона, два крупнейших центра испанской культуры, произвели на него огромное впечатление. Старые кварталы этих городов живо напомнили Мандо Интрамурос и Сан-Николас в Маниле. В Мадриде он познакомился с несколькими филиппинскими семьями, которые вполне адаптировались к здешним условиям и не имели ни малейшего желания возвращаться на родину. Однако Мандо знал немало испанцев, проживающих в Маниле, Илоило, Самбоанге и в других городах Филиппинского архипелага, не желавших возвращаться в свою родную Испанию.
Мандо несколько раз побывал во дворце Конгресса депутатов и знаменитом Мадридском университете. Он обратил внимание на то, как тщательно дворцовая стража проверяла документы у посетителей, поскольку там находилась резиденция самого генералиссимуса.
Тщетно пытался Мандо отыскать дом, в котором почти сто лет назад размещалась редакция и типография газеты «Ля Солидаридад», издававшейся видными филиппинскими просветителями Дель Пиларом, Хаэной и Рисалем и служившей рупором филиппинской эмиграции в Европе. На его месте высилось современное многоэтажное здание, и не было никакой, даже скромной, мемориальной доски.
Много часов провел Мандо в Национальной библиотеке, отыскивая материалы, относящиеся ко времени захвата Филиппин Испанией. Ему показалось, что испанцы весьма радушно встречают филиппинских туристов, чуть ли не как своих дальних родственников. Один филиппинец, старожил Мадрида, рассказывал ему:
— Испанцы, в общем, хороший народ, с большим чувством собственного достоинства. Вот только с властями им никогда не везло. Министры у них все как на подбор были заядлыми работорговцами и колонизаторами. Правительство всегда направляло в свои заморские владения отбросы общества. Может быть, именно поэтому Испания и лишилась всех своих колоний. К нам, филиппинцам, у них изменилось отношение после революции тысяча восемьсот девяносто шестого года[59]. Тогда они воочию убедились, что филиппинцами нельзя помыкать, словно рабочим скотом.
59
Национально-освободительная революция на Филиппинах в 1896–1898 годах, приведшая к провозглашению независимости страны.