Сомнительная поэзия очень раздражала лектора Трудомира Николаевича. Его вообще многое раздражало, включая, кажется, собственное имя. Он скромно предпочитал рекомендовать себя Т. Н. Воскобойниковым. Лектор пропагандировал передовой социалистический опыт и разоблачал ужасы капитализма. Иллюстрациями докладам служили три фанерных плаката, рисованных масляными красками на случай дождя. На первом плакате поверх многоэтажных зданий в синем-синем небе дымили заводские трубы; на втором доярка с лицом завуча по воспитательной работе рекламировала новый доильный аппарат; на третьем толпа в белых балахонах с прорезями для глаз, размахивая факелами, гналась за негром.
Неровные шеренги домишек разглядывали проплывающие суда, щурясь щелями притворенных по летнему времени ставен. На далеких сопках кучились анфилады лабазов, куда жители приречных долин поднимают детей и скот во время большой воды. Улицы казались необитаемыми, но едва катерок причаливал к берегу, народ шумно, с сумками-кошелками скатывался с взгорий. Товары торговой палатки были поделены по пунктам следования, и лимитированные коробки пустели с космической быстротой. Пережидая очередь на консультацию к врачу, пожилой люд усаживался на скамейки, молодые шутили: «Пешком постоим». Считали залетающих в рот лектора мошек. После пылкой его речи о всеобщей индустриализации вежливо интересовались, проведут ли в их глубинке электричество. Т. Н. Воскобойников обещал лампочку Ильича в каждый дом не далее чем в пятилетке и, убедившись, что реклама нового доильного аппарата не вызывает у доярок подъема ожидаемого воодушевления, разворачивал картиной к зрителям третий плакат. Лектор избегал высокого тона в обличении поджигательницы войн Америки: были случаи, когда впечатлительные колхозники срывались в сельпо скупать соль, мыло и спички.
Во время концерта старушки в первом ряду обсуждали драматическое сопрано певицы.
– Писчит и писчит, да тонко как… Чисто комариный песнь…
– Поди, голосу мало у ей?
– Выдь-ка, Фадеевна, покажи имям! Ты ж как загудишь, ажно кубыки[14] скочут.
Инструктор помечал в блокноте: «Поменять оперу на фольклор».
Сервантес много чего знал, о чем догадывался вплоть до кукишей за спиной в ответ на его замечания. Успел прозондировать нравы новых подчиненных. Бдительное око примечало все: спекулятивные махинации продавщицы с косметикой, рогатки в карманах бутузов баянистки Риммы Осиповны, охотницу за птицами кошку Фундо на крыше кухни.
Скрепя сердце разрешил он взять в плавание детей и кошку. Не любил уговоров и конфликтов, а тут всей компанией налегли, – понял, что не отстанут. Кошка принадлежала артисту Дмитрию Неустроеву, известному басу профундо и оригиналу номер один. Дмитрий Филиппович в очередной раз вылечился от алкоголизма, но в любой момент мог «развязаться» и что-нибудь отчебучить. Вторым оригиналом был тенор Нарышкин, о рассеянности которого ходили легенды и эпиграмма:
А как-то раз во время загрузки дров потерялась в лесу ведущая Иза Готлиб. Еле дозвались, Сервантес чуть не поседел. Одинокий променад по звериным тропам девушка объяснила просто: «Люблю тайгу». Одна из лучших двуязычных ведущих, Иза была незаменима в гастрольных поездках, но о такой ее «оригинальности» инструктора не предупреждали. Потом Яков Натанович сказал, что ребенком Иза воспитывалась в якутской семье, отсюда и знание языка. Якуты верят в лесных духов, тайги не боятся, и новые места им всегда интересны.
Между прочим, кое-кто предписывал Сервантесу вести особое наблюдение за самим Штейнером: «Ненавязчиво порасспросите доктора об его отношении к политике, о темах бесед с сельской интеллигенцией…» Инструктор беспокоился, зная о привычке Т. Н. Воскобойникова докладывать в соответствующие органы о событиях и людях в пути, кажущихся ему подозрительными в советском обществе. Спорить с лектором было опасно, он считался одним из лучших распространителей политико-этических и научных знаний в несознательной народной среде. Его ораторское искусство оплачивалось в обкомовских штатах.
Косари в островных сенокосных звеньях охотно разбирали бесплатные номера журнала «Агитатор» на всякие нужды, но слушали чтеца без эмоций и не удивлялись суду Линча. Ку-клукс-клан с неграми далеко… солнце высоко… Покос торопил драгоценные рабочие часы. По мере удаления баржи от берега меркла постановочная лекторская улыбка. Т. Н. Воскобойников нудно препирался с уполномоченным Сидоровым, обвиняя того в организационных огрехах. Брюзга страшно надоел спутникам хроническим нытьем и замучил доктора жалобами на колики в прямой кишке. В качестве доказательства нездоровья лектор всюду носил с собой пуховую подушечку и садился на нее, выпятив зад и растопырив руки крыльями, как птица на яйца. Бутузы выводили страдальца из себя. Мальчишки без всякого сочувствия к его мигрени гоняли по барже с «тра-та-та» из игрушечных автоматов. К ужину он выходил из палатки пахнущий валерьянкой, с перевязанной влажным полотенцем головой.