В лагере издавалась нелегальная газета «Лагерная правда», рассказывавшая отторгнутым от родины рабочим и крестьянам о молодой Республике Советов, о контрреволюции и ее вдохновителях, о солидарности пролетариев всех стран, громко заявивших: «Руки прочь от Советской России!»
Печаталась «Лагерная правда» на шапирографе, приборе, предназначенном для размножения рукописных оттисков. Готовил газету к печати Терентий Мальцев. Просиживая ночи напролет, он при свете «летучей мыши» специальными чернилами выписывал букву за буквой весь номер будущей газеты.
1 февраля 1920 года Мальцев одним из первых вступает в Русскую секцию при Коммунистической партии Германии и получает от партийного комитета лагеря удостоверение под номером восемь. Он сразу же становится активным членом партии; продолжает писать газету, участвует в организации рабочих команд, поддерживает связь с комитетами других лагерей, нелегально, пользуясь «аусвайсами» — увольнительными и командировочными удостоверениями,— ездит по помещичьим усадьбам и заводам, где работали русские военнопленные, встречается с председателем коммунистической организации Кведлинбурга Станиславом Мюллером и секретарем этой организации Карлом Шуманом, развозит газеты и другую революционную литературу, организует коммунистические ячейки в рабочих командах.
Сам Мальцев то на фабрике в Кохштадте работал, то дворником в курортном местечке Алексисбад. А его тянуло в поле, землю пахать, хлеб сеять, растить и убирать. Он просился на сельскохозяйственные работы,— сам такие команды комплектовал! — но партийная ячейка посылала его туда, где он, активист, был нужнее.
Мальцев жадно присматривался ко всему, что делалось на полях Германии. В такие минуты он забывал, что находился в неволе, забывал про тоску свою и страдания — любовался культурой земледелия и высокими урожаями.
Да, прав был художник (Мальцев вспомнил рисунок из довоенного календаря), нарисовавший немца с большим снопом пшеницы под мышкой, а русского мужика — с несколькими колосками, которые он, отощавший от голода и тяжкой работы, прижал к груди. Картинка эта делала наглядными цифры, приведенные в календаре: в среднем за десятилетие Россия перед войной намолачивала с десятины по 42 пуда, а Германия—по 121 пуду.
Еще тогда, дома, Терентия Мальцева поразила эта трехкратная разница. Поразившись, он начал допытываться у отца, сколько же раньше мужики намолачивали.
В среднем намолачивали, как и подтверждала официальная статистика, по 42 пуда. В три раза меньше, чем в Германии.
— Так там, сказывают, земля куда жирнее нашей,— отвечал отец на бесконечные вопросы сына. Вопросы эти вызывали в нем досаду: что родится, то и наше, вот и весь разговор.
Теперь Терентий своими глазами видел: нет, здешняя земля нисколько не жирнее отчего надела. Правда, климат помягче да сельскохозяйственные орудия получше: рассказы про соху и сабан крестьяне местные слушали с недоверчивой улыбкой. Улыбались, покачивали головами: мол, таким примитивным инвентарем много не наработаешь, хорошо землю не подготовишь.
«Неправда,— думал он гордо, будто вызов бросал здешнему механизированному землепашцу,— и я добьюсь таких же высоких урожаев. Вот только бы вырваться отсюда. Сколько же маяться на чужбине?»
Молодая Советская Россия все увереннее заявляла о себе миру, добиваясь новых и новых побед на дипломатическом фронте. В кругу забот ее правительства были и военнопленные, насильственно отторгнутые от Родины.
Буржуазная Германия, потрясенная революционным подъемом рабочего класса, не могла больше игнорировать настойчивые требования Советского правительства и с мая 1920 года начала отправку русских военнопленных.
Мальцев покинул лагерь с одной из последних партий 19 января 1921 года.
Их привезли в портовый город Штеттин на Одере. Погрузили на транспортное судно «Цойта», принявшее на борт около тысячи человек, истосковавшихся по свободе, по Родине, по семье.
Дул холодный, обжигающий ветер, но никто не уходил с палубы: пели, плясали, смеялись, обнимались— судно шло к родным берегам. Не знали люди, что еще не все беды испытали. Судно то в бездну проваливалось, то вверх вздымалось. Страшная качка уложила всех, ввергла в мучительную, обессиливающую болезнь, которая растоптала, измяла не только тело, но и душу: «Да уж лучше бы разверзлась эта бездна и поглотила навечно!»
На пятые сутки судно, чуть не угодившее на мель у каких-то островов, с трудом вошло в Финский залив н пришвартовалось к причалу Балтийского Порта [4]. Буржуазная Эстония встретила их без улыбок, однако и препятствий не чинила — в тупике уже стоял поезд, который доставит русских до Нарвы, до границы с Советской Россией.