Образ скопческого коня с его двумя цветами-степенями, пегим и белым, важен для понимания некоторых из тех коней, которые так часто появляются в традиции русского Апокалипсиса [1364]. Золотисто-рыжий цвет кобылы, на которой ехал неудавшийся Дионис, и розово-золотой колорит девушки тоже поддаются интерпретации. Как отмечалось по другому поводу, «сочетания „золотого“ и „красного“ устойчиво связываются у Блока с символикой лжи» [1365]. Скачка на пегом мерине унесла бы рассказчика от преследующей его лживой жизни, если б полет не был остановлен невестой, той самой, что раньше казалась Вечной женственностью Пегий мерин — главный герой знаменитой повести Льва Толстого Холстомер.Здесь много говорится о том, какой редкостью является такой окрас, светло-серый с черными яблоками. Это делает совпадение мотивов особенно маловероятным; впрочем, в большой литературе бывают только хорошо продуманные случайности. По сюжету Толстого, пегость была причиной кастрации Холстомера. Сочиняя своего серого мерина в яблоках, Блок наверняка имел в виду Холстомера. И возможно, что повесть Толстого была раскрыта вот на какой странице:
Знаток сказал бы даже, что была только одна порода в России, которая могла дать такую широкую кость, […] такой постанов шеи, главное, такую тонкость кости головы, глаз — большой, черный и светлый […] Действительно, было что-то величественное в фигуре этой лошади и в страшном соединении в ней отталкивающих признаков дряхлости, усиленной пестротой шерсти и приемов и выражения самоуверенности и спокойствия сознательной красоты и силы.
Как живая развалина, он стоял одиноко посереди росистого луга, а недалеко от него слышались топот, фырканье, молодое ржанье, взвизгиванье рассыпавшегося табуна [1366].
Показывая желанный уход от женщины и секса в Соловьином саде,Блок уже использовал сходного помощника, осла. Ни цвет, ни пол этого животного в Соловьином садене указаны. Как уже отмечалось [1367], сюжет этой поэмы связан с Золотым осломАпулея, который рассказывает о превращении развратного мужчины в кастрированного осла. Этот классический образ телесной метаморфозы от гиперсексуальности к кастрации был наверняка знаком Блоку [1368]. В Соловьином садегерой уходит от осла к женщине, но, позванный его жалобным криком, покидает любимую. Этот осел здесь явным образом противостоит женщине; крик осла громче, чем голос пола. Покидая любимую в Соловьином саде,Блок вновь проигрывал схему своего возвращения в материнский дом, куда можно вернуться, только отказавшись от пола. Но, кроме самого ухода от женщины, в поэме не было еще идеи кастрации [1369]. Возможно, апулеевский образ золотою, кастрированного осла, пройдя через Соловьиный сад, распался в Исповеди язычникана два — пегого мерина и золотистой кобылы.
Короткий текст Исповеди язычникаобманчиво кажется прозрачным. Эта детская реминисценция ставит теоретические вопросы, на которые вряд ли есть ответ. Сознательно ли Блок ввел в текст своего пегого мерина как знак кастрации и, одновременно, как ссылку на скопческую символику? встречаемся ли мы с чем-то вроде подсознательной символизации в психоаналитическом смысле этих слов, которая вовлекает культурные формы так же неосознанно, как она это делает с символами настоящих сновидений? или же здесь стоит удовлетвориться констатацией интертекстуальной общности, психологическая природа которой, как и в большинстве таких случаев, останется нераскрытой?
Независимо от той или иной из этих методологических позиций, можно с уверенностью утверждать, что контекст скопческих верований был важен для Блока и его предшественников по русскому Аттису.Это русские сектанты-скопцы верили в то, что кастрация ведет к тотальному перерождению человека, делает его легким и прекрасным, как дева, сильным и возвышенным, как бог. Стих Катулла немедленно попал в скопческий контекст, как только стал звучать по-русски. Константин Кутепов в книге Секты хлыстов и скопцоврассказывал о мифологическом Аттисе как об одном из предшественников русского скопчества [1370]. В примечании к своему переводу Аттиса,который читал и критиковал Блок, Фет пояснял так: «опыт показывает нам, что люди […] доходят в своей ненависти к Венере тоже до крайности, заставляющей и наших скопцов находить величайшую отраду в умножении прозелитов» [1371].
Когда Блок прочел Аттисав момент работы над Катилиной,ему стало «сразу легче» [1372]. У Катулла Аттис после кастрации тоже становится « легким» или, точнее, легкой. С легким шагом-шествием Аттиса-Катилины интересно сопоставить сюжет из Исповеди язычника:пережив краткое увлечение мальчиком и в этом уподобившись женщине, герой описывает свое чувство как «легкоеи совершенно уносящее куда-то»; это легкое чувство противопоставлено «тяжестипросыпающейся детской чувственности» при влечении к девочке (6/41). В одной рецензии 1919 года Блок вернулся к Клюеву; теперь он пишет о нем иначе: « тяжелыйрусский дух, нечем дышать и нельзя лететь». Тяжестьэта вновь коррелирует с мужской чувственностью: «В этом мире нет места для страсти — она скоро превращается в чувственность». Через запятую, как синонимы, следуют: «чувственное, похотливенькое, мужичье». «Веянием этой обезличивающей чувственности […] страсть уже обескрылена» (6/342). Чтобы вернуть страсти крылья, ее надо освободить от мужской чувственности: сжечь хлыстовскую похоть в огне культуры, разжигая ее костер «до неба» (7/297). И то же самое пишет Блок о сущности революционной метаморфозы: «Катилина отряхнулся. […] он как бы подвергся метаморфозе, превращению. Ему стало легко,ибо он „отрекся от старого мира“» (6/84; все курсивы мои).
Блоковская идея легкостикастрированного Аттиса и преображенного Катилины опиралась на вполне определенные сектантские представления. Первый русский скопец, кастрировавший в 1769 году в орловском селе десятки местных жителей, уговаривал их так: «Не бойся, не умрешь, а паче воскресишь душу свою, и будет тебе легкои радостно, и станешь, как на крыльях, летать; дух к тебе переселится, и душа в тебе обновится» [1373]. В ХозяйкеДостоевского красавица-раскольница уговаривает героя отказаться от физической любви такими словами: «Ты укроти свое сердце и не люби меня так, как теперь полюбил. Тебе легчебудет, сердцу станет легчеи радостнее […] Сестрицу же возьми и сам будь мне брат» [1374]. Василий Кельсиев, писатель и революционер, рассказывал о встреченных им в Турции русских скопцах: «Был у меня там приятель, сынишка одного молодого мужика, недавно оскопившегося […] Вдруг, рассматривая разные подробности моего костюма, он покачал своей кудрявой головой: — Дяденька […]! Тяжелоносить, надо оскопить! […] Скопцом быть хорошо, легкоходить». Мальчик этот, как легко догадаться, мечтает об оскоплении. Кельсиев подтверждал: «Что ходить действительно легче,что человек как-то воздушнее и подвижнее делается — мне многие скопцы говорили. Походка у них вообще легка,но увальнем, по-кавалерийски. Движения вообще быстры» [1375]. Неграмотный сектант, последователь Анны Шмидт, около 1900 рассказывал Горькому о том, что «Христос — легкость,с ним жить легко».При этом он странно произносил слово легкость;по мнению Горького, это был искаженный ‘Логос’ [1376]. В романе близкого Блоку Георгия Чулкова Сатана(1915) идеальный герой из народа, по-видимому хлыст, увещевает грешного интеллигента характерными формулами: «Ты, брат, пей вино, да не то. Мое вино послаще будет и попьянее […] Полегчебы нам надо стать, а твое вино тяжелит» [1377]. И то же находим в описании скопческого радения у Клюева в Мать-субботе(1922):
1364
David М. Bethea.
1365
Л. Л. Пильд. Из творческих связей Ал. Блока и А. Белого в период Распутий —
1367
А. В. Лавров. «Соловьиный сад» А. Блока. Литературные реминисценции и параллели —
1368
Блок рецензировал перевод Апулея и еще раз его перечитывал (5/578–580, 7/165); ср.
1369
Собственно психоаналитическая интерпретация
1372
Блок.
1373
Н. Г. Высоцкий
1375
В. Кельсиев. Святорусские двоеверы —