Василько нашел в запечье тяжелые от заплат штаны, большую заношенную гимнастерку — отцовский подарок с фронта — и начал одеваться. С изнанки на штанах было много заплат, пальцы каждый раз задевали за них, потому Василько долго прыгал на одной ноге, пока натянул обе штанины. Затем нашел в сенях ржавую саперную лопатку, выщербленную осколком, и пошел в хлев копать червей.
В хлеву, кроме ласточкина гнезда под стропилами, ничего не было. Старый навоз на том месте, где когда-то стояла корова, пахнул сырой погребной землею. Василько разгреб в уголке сухой мусор и наткнулся на след коровьего копыта. Он был давним и затвердел, словно глиняный. Василько вспомнил вдруг запах теплого утреннего молока и даже ослаб, обмяк от этого воспоминання. Ах, какая хорошая, добрая была их корова. У нее были разные рога, один — длинный, красиво изогнутый, торчал вверх, а второй, свернутый в бою, лез прямо в глаз — он был тоже добрый, этот рог.
И уже земля, летевшая из-под лопатки, не отдавала Васильку погребом. Он слышал, как молоко журчало в подойнике. Тугая белая струйка глухо падала в пену или стегала по луженым краям и посвистывала. Потом мама цедила молоко сквозь чистый полотняный рушник и набирала кружку ему. Оно пенилось, щекотало нос, на губах оставались теплые пузырьки и лопались…
Василько проглотил слюну и обернулся к ласточкиным птенцам.
— Сидите? — крикнул желтым клювикам, торчавшим из гнезда. — Отец-мать на вас работай, а вы только лопать… Вон паук перед самым клювом висит — повылазило вам, что ли, лодыри? — Потом вздохнул и сказал то, что слышал когда-то от отца: — Нет на вас хорошей розги…
Червячки попадались разные: толстые и тонкие, шустрые и смирные. Василько складывал их в старую ржавую баночку из-под консервов, приговаривая:
— Вот этот — на окуня, — он любит, чтоб перед ним выкручивались, а вот этого ленивого — на плотичку или на пескаря.
Пока он так возился, солнце поднялось высоко и стояло уже в дверях, заглядывая в хлев. Прилетели ласточки и принялись кормить птенцов. Васильку тоже захотелось есть. Он затоптал перекопанную землю, вынес червей на солнце, чтоб не повылазили, и побежал в хату.
Поля проснулась и плакала, откинув головку назад, так что слезы катились не по щекам, а мимо ушей.
— Чего ревешь? — прикрикнул на нее Василько. — Иди-ка, будем завтракать.
Поля умолкла, вылезла из-под мокрого, пожелтевшего тряпья и поковыляла к столу.
— Опять надула! — удивленно воскликнул Василько и хотел ударить сестру, но раздумал и ехидно фыркнул: — А еще называется невеста…
На столе в ярком солнечном свете стояла миска со вчерашним борщом. Борщ отстоялся, сверху была только чистая вода, а на дне чернела зелень.
Василько помешал борщ. Чистая вода сделалась мутно-зеленой, а снизу всплыли кусочки рыбы, тоже зеленоватые, и вновь опустились на дно. Поля сопела, низко наклоняясь к миске, стараясь догнать рыбку.
— А ну, не лезь на мою сторону! — крикнул Василько и огрел Полю ложкой. Она заплакала, раскрыв позеленевший ротик. Василько нашел в борще рыбью голову и подал сестре.
— Цыц, я больше не буду.
Поля зажала голову в. кулаке, пососала немного и положила на стол.
— Ты что? — удивился Василько. — А глаза! Глаза ешь!
— Я боюсь, — сказала Поля. — Они глядят.
— Ну не дура ли! Вот как нужно.
Василько осторожно выдолбил круглый глаз и кинул его в рот.
— А! — причмокнул. — Сладкий, как березовый сок.
Поля засмеялась и начала выцарапывать второй глаз.
— Ну, теперь я пошел за рыбой, — сказал Василько, — а ты играй и не плачь. Я тебе за это улиток с речки принесу.
Он приставил ко лбу два растопыренных пальца и попятился к двери, пританцовывая и напевая: «Улитка, улитка, выставь рожки на четыре дорожки…»
— А сейчас чем играться? — спросила Поля.
— Черепочками[19]. А то сделай себе куклу из тряпок.
Закинув удочки за плечо, Василько зашагал к реке. В улочке стояли давние лужи, желтые от гнилой соломы и конских кизячков. В них купались воробьи и блестело солнце. Василько не обходил луж, — вода в них была теплее земли и согревала ноги.
На лугах между кочками еще не высохла роса, и Васильку пришлось закатать штаны, чтобы не намочить их. В траве прыгали лягушата, бились холодными рыльцами о голые икры и перевертывались вверх брюшком.
Василько клал лягушат на кочки и кричал что было силы:
— Марш по лужам, самураи!..
На реке тоже было много солнца, вода выблескивала, как никель, резала глаза и двоила поплавки. Кусты чернотала притихли, словно увяли, листья на них, казалось, поседели.
Становилось душно.
Клева не было.
Василько выбросил удочки на берег и полез в кусты собирать улиток. Они были теплые, сухие и погромыхивали в пазухе, как волошские орехи.
Солнце пригревало все сильнее и сильнее, высасывая из земли знойную влагу. Василька разморило. Он спрятал удочки в осоке, пригнул к земле густой куст чернотала и, подобрав ноги, бочком прилег на ветки. Они ласково приняли на себя легонькое тело, покачали немного, щекоча траву горячим листом, и замерли…
В полдень поднялся ветер.
Кусты начало раскачивать. А Васильку свилось, что он лежит в колыбели, подвешенной к потолку четырьмя строчками, и качается. Рядом стоив мать, держит у него перед глазами веточку красной смородины, смеется и что-то говорит ему, а у самой по щекам катятся слезы…
Василько проснулся и увидел небо. Высоко под белыми облаками плыл ястреб, держа в когтях какой-то комочек.
— Айга-а-а, — неслось от села, — айга…
«Цыпленка взял», — догадался Василько, вскочил на ноги и тоже закричал хриплым со сна голосом:
— Айга, айга, ворюга несчастный!..
Потом схватил палку и запустил ею в ястреба, но не докинул и принялся удить: сначала сыпнул в воду горстку земли — для приманки, потом хорошенько поплевал на червяка и сказал:
— Ловись, рыбка, большая и маленькая…
Василько знал, что на том месте, куда он закинул, есть старый вербовый пень, присосанный илом, а возле него всегда трутся окуни. Они берут стремглав, наперегонки. Ио сегодня и окупи почему-то не брали. Поплавок стоял, словно в луже.
Жара спала-. Трава и листья на кустах запахли терпкой прохладой. Дно в реке потемнело: оттуда уже поднималась ночь. Василько заволновался, начал вновь и вновь закидывать удочку и менять червяков, потому что побывавшие в воде казались ему уже негодными.
Но и это не помогло. Тогда он взобрался на ольху, которая почти легла стволом на реку. Сверху вода была прозрачнее, дно желтело, как воск. Вокруг пня и вправду стояли окуни, уткнувшись в него тупыми горбатыми головами.
— Ах вот где вы! — зловеще прошептал Василько и закинул прямо в стаю. Однако ни один окунь даже хвостом не шевельнул.
— Ну? — растерянно спросил Василько и стал подводить червя прямо под нос каждому. Окуни отворачивались или ложились на дно.
— Ну! — уже закричал Василько. — Ну! Ну!..
Вода начала темнеть, полосы на спинах окуней слились. А вскоре и пня не стало видно. Василько спрыгнул на землю и пошел вдоль берега, закидывая удочку в просветы между кувшинками. Крючок где-то зацепился за веточку и оторвался, но Василько не замечал этого В темноте, пока не потерял и поплавка…
От села низами потянуло горьким дымом бурьяна. Кое-где в окнах ненадолго замерцали лампы и вскоре погасли — люди поужинали. Над рекой прошелестела воронья стая, и вновь стало слышно густое комариное гудение.
Василько сидел у сухой пустой торбинки, уткнувшись головой в колени. Ему думалось о том, что сегодня в их хате не засветится огонь, потому что нет рыбы, которую нужно чистить. А утром на завтрак не будет ушицы, Поля станет плакать, мать пойдет на работу не евши и вернется вечером с толстыми набрякшими ногами.