Только он закончил беседу с директором гамбургской фирмы, которого, как ему показалось, он вполне поставил на место (ведь вы не единственный на рынке, герр Келлеборг), как ему сообщили, что с ним хочет поговорить Фенглер. В семнадцать часов, если найдётся минутка, это не по службе.
Минута в минуту Блейель вышел из лифта верхнего этажа и двинулся к широкой, обитой тёмно-зелёной кожей двери в конце коридора. Почему-то ему втемяшилось, что «неслужебный» разговор пойдет о продаже супружеского ложа. Новый матрас уж где-нибудь подыщете. Ну что за галиматья. Он и не помнил, когда Фенглер в последний раз вызывал его к себе. Наверное, в прошлом году. И вот сегодня.
Фенглер, патриарх, который скоро уйдёт из дела на давным-давно заслуженный отдых. Торговлю по почте он ввёл пятьдесят лет назад, сразу после того, как перенял дом моды, основанный его отцом. Через окна анфилады комнат — приёмная, конференц-зал и собственно его кабинет — открывалась панорама на Теодор-Хейс-Штрассе, но отсюда казалось, что это немой фильм о городской толчее и суматохе. Стены обшиты широкими панелями из тика, понизу шла обивка из такой же тёмно-зелёной кожи, как и дверь. Все три комнаты пропахли старомодным запахом шефа — натуральная кожа и сигары. В приёмной фрау Виндиш приветствовала его дежурной секундной улыбкой. Не выпуская из руки фломастера, она махнула, чтобы он проходил. На шкафчике за её спиной кофейный агрегат недавно заменили на блестящую чёрную эспрессо-машину. Дверь в конференц-зал стояла нараспашку, а к герру Фенглеру только чуть приоткрыта. Блейель всё-таки постучался. «Давайте, проходите», тут же откликнулся старик. Как обычно, Блейель подумал, что правильнее было сказать «входите» или «заходите». Но предложение «давайте, проходите» было такой же частью Фенглера, как дюжина пожелтевших щетинок под носом и золотая печатка на пятнистой от старости правой руке.
— Присаживайтесь, герр Блейель.
Фенглер указал на овальный стол недалеко от двери — как и прочая мебель в кабинете, из тика, и нетерпеливо взмахнул рукой, чтобы Блейель, наконец, занял место и не вздумал ждать, покуда старик, опираясь на палку, не выберется из-за своего стола и не усядется рядом. Говорили, что его кабинет — единственный во всём здании, где нет ни одного каталога «Фенглер». Зато вся стена над кожаной панелью была увешана оригиналами рекламных плакатов в красивых рамах, за всю историю дома моды. Сначала под лозунгом «Так современно!», тёмно-красными буквами со штриховкой, над аккуратно прорисованным семейством из четырёх человек на пастельном фоне. В конце шестидесятых перешли на оборонительное «Мне нравится!», с фотографией озабоченной брюнетки со сложной причёской в виде башни баклажанного цвета. Дольше всего продержался слоган «Мода, которая мне по душе!», с различными мотивами, прерванной в 1980 году фазой «То, что нужно!» около. Несколько лет назад патриарх с разочарованным видом допустил «My way of fashion!»,[3] а теперь вернулись времена «Моды, которая мне по душе!». Единственный пробел среди плакатов был заполнен масляным портретом отца Фенглера.
Фенглер опустился напротив Блейеля, фрау Виндиш внесла поднос с кофе, печеньем и минеральной водой. Перед стариком она поставила полчашки кофе и полстакана воды, к которым он не прикоснулся. Блейелю вручили капуччино из новой машины. Фрау Виндиш ретировалась и закрыла за собой дверь.
— Герр Блейель, — Фенглер разгладил левую манжету, — сколько лет вы у нас работаете?
— Думаю, лет двенадцать.
— Двенадцать лет и четыре месяца.
Он улыбнулся и покивал сам себе головой, и Блейель сделал то же самое.
— В личной жизни у вас всё в порядке?
Это что ещё за вопрос?
— Не могу жаловаться, — пробормотал Блейель.
— Вы не женаты, не так ли?
Он сглотнул. Конечно, они знали о его разводе, хоть он и не любил об этом распространяться. Со стариком он никогда эту тему не затрагивал. Видимо, какой-нибудь формуляр, на котором было помечено изменение семейного положения, попал в руки к Фенглеру, хотя вообще-то этим занималась фрау Виндиш.