— Ак Торгу, — прошептал Блейель и, закинув голову назад, застыл и смотрел на космическое мерцание до тех пор, пока не увидел в небе черты её лица.
В автобусе у него так разболелась шея, что он не мог откинуться на спинку кресла. Налево тоже никак, слишком дребезжало стекло. Справа Соня уснула на плече Артёма, тот склонился к ней головой. Блейель покрутился, попробовал и так и сяк, но пришёл к выводу, что другой альтернативы, как в свою очередь прилечь к Соне на плечо, у него нет. Из её глотки вырвался звук, похожий на протест, но тут же затих.
Он закрыл глаза и вернулся к духам, подумал об угольке под носом и порхающей душе. Но солнце давно уже село. Как могло такое благозвучное слово, как «айна», означать что-то злое? Точно так же, как «Ак Торгу» означало «Белый Шёлк».
Снова раздалось «ура» — пересекли границу Горной Шории. Дорога шла в гору среди густого леса. Пришлось остановиться во мраке, потому что девушка, упавшая на первом ухабе с сиденья, переусердствовала с алкоголем.
Глубокой ночью автобус встал на заасфальтированном холме. Наверху мерцала бетонная коробка голубовато-зелёного цвета, вокруг деревянные бараки. Квартира в доме, сложенном из толстых брёвен, две комнаты на первом этаже, выложенные матрасами.
— Не желаешь снять штаны? — спросил Артём с соседнего матраса, но Блейель притворился, что уснул, только прикоснувшись к подушке. Он снял только свитер и носки. На самом деле он уснул, только когда начало светать. Когда в десять утра все толкались у стола, он едва прикоснулся к тарелке, раздумывая о двух Матиасах Блейелях. Один высовывался из окна автобуса в ночь и шептал другому, стоящему в лесу: “En suite, en suite, en suite”.[18] Откуда взялось это слово? Было ли этому объяснение, вероятно, такое же дурацкое, как у сна про Людвига Карпорта? И кто из двух Блейелей настоящий? Тот, что был в лесу, послушал шепот из автобуса и ответил: «спорим, я быстрее?».
Из Шерегеша, находящегося в долине, подъёмник доставил группу в горы Мустаг. Под ногами Блейеля полосы тумана стелились над отцветшими стеблистыми травами и кустами, над папоротниками и скрюченными кедрами, а сбоку над склоном возвышались высокие тёмные деревья. Артём наконец-то оставил попытки раскачать кресло.
— Видел внизу табличку? Влезать запрещёно.
— Как бы я это понял?
— Это стояло на твоём родном языке.
— По-…
— Немецки, да.
По-немецки. Целый подъёмник, откуда-нибудь из Альгау, развинтили, привезли в Сибирь и снова собрали, вместе с запретительной табличкой. Тут затрепетало бы сердце любого логистика. Но только не теперь. Столкнуться с родиной в такой момент, всё равно как если бы из кресла перед ними ему помахал бы коллега Томас Хюнинг. Он сбежал, но его догнали. Именно здесь. Как тяжко. Ведь русские сами производят всё что угодно, так зачем было устанавливать здесь немецкий подъёмник?
— Забавно, правда? А ты что-то примолк.
Артём был прав. Это забавно, не более того. Нечего так сгущать краски. В качестве противоядия он вдохнул прохладного воздуха, поглядел на свои ноги и на сочную влажную зелень. Из переднего кресла, где Соня сидела со Светой, инструктором, до них донеслось несколько тактов песни. Блейель узнал мелодию, это её Соня напевала в БМВ герра Карпова. Но снова её расспрашивать он не собирался.
На вершине горы туман сгустился, и через несколько метров от станции подъёмника горный луг поднимался почти в человеческий рост.
— Покажи тайге новые сапоги, — сказал Артём, и на этот раз Блейель засмеялся вместе с ним и вытащил из рюкзака чёрные сапоги, от которых несло резиной. Несколько девушек устремилось во влажную траву, в кроссовках и шортах. Пронзительным голосом Света призвала всех к бдительности, сообщила, что по профессии она врач, подняла крошечный рюкзачок из вишневого дерматина и заверила, что там находится всё, что потребуется в экстренной ситуации.
Сначала тропа вела под горку, с лёгкими спусками и подъёмами, и была такой узкой, что они шли гуськом. Впервые Блейель задумался о своей физической подготовке. Если честно, он не очень много ходил пешком. Бывало, они с Илькой устраивали эпизодические пробежки, но это давно быльём поросло. С тех пор он не ходил дальше, чем от вокзала до работы.