Без страховки, без двойного дна.
У тебя был шанс, Блейель.
Он пропал.
И потом она появилась, из ничего, из земли, с неба, явь ли это, или милосердный морок — но вдруг она очутилась на сцене, с лютней на коленях, на этот раз одна, без танцовщиц. Он вскочил, протиснулся в проход и встал в первом ряду. Тут на него напала робость. Он не смел и взглянуть на неё. Он было подумал, что мимолетная улыбка, прежде чем она тронула струны, и взмах руки предназначались ему, но тут же категорически отмёл это предположение.
Вместо серебристого платья с тёмным колпаком она облачилась в песочный льняной костюм с широким ярким тканым поясом, на плечи наброшена большая серая шкура. Она опустила инструмент, поправила микрофон и что-то сказала.
— Песня волчицы, — прошипело в ухе Блейеля, так, что он вздрогнул.
Снова Артём. Увязался за ним к сцене.
— Боже мой, как ты меня… что ты сказал?
— Я сказал, что она сказала, что для начала споёт песню волчицы.
— Песню…
Он осёкся — зазвучал отдалённый вой. Должно быть, это выла сама Ак Торгу. Ведь на сцене больше никого не было. Она слегка повернула голову, и он увидел, что шкура у неё на плечах была волчья; верхняя челюсть впилась длинными жёлтыми зубами в собранные на макушке волосы.
Два такта раздавались только сухие, пружинистые звуки лютни. Потом её голос. Голос из неведомых глубин, рык мира духов.
В глазах новичка замелькало, он едва видел певицу. Не забыть бы, как дышать. Нет, он не забыл — наоборот, от волнения он дышит слишком глубоко. На секунду он почувствовал руку Артёма на плече: переводчик, казалось, хотел его поддержать, но Блейель стряхнул его.
А её голос требовательно взметнулся наверх, отражаясь эхом в девяти, а может, во всех шестнадцати небесах. Песня Волчицы, песня Праматери!
Какое счастье, пронеслось у Блейеля в голове: стоять у порога, у порога мира, из которого звучит эта песня. Какое счастье — очутиться так далеко, какое счастье, ощупью пробираться дальше — и какое счастье, видеть и слышать её! Её голос, в нём, вокруг, везде; и она сама, Ак Торгу, в нескольких метрах над ним.
Снова приглушённый вой, в конце, и лютня всё медленнее, как будто волчица, бегущая в ночи, замедляла свой бег, свои шаги, достигнув ночлега — или цели.
Последние такты ещё не отзвучали, как хлынул ливень. Без предупреждения, не было ни ветерка, ни первых капель — небеса разверзлись. Вместо положенных аплодисментов раздался многоголосый визг, все вскочили и побежали спасаться, в спешке опрокидывая скамейки. А певица на сцене пронзительно расхохоталась, запрокинув голову, её смех был последним звуком, который передал микрофон — глухо вздохнув, он сыпанул искрами и испустил дух.
Блейеля не нужно было подпихивать — он сам побежал к сцене. На бегу он вытянул куртку из рюкзака, помахал ею в воздухе и позвал: «Ак Торгу! Ак Торгу!»
Она поднялась со стула, быстро накинула пластиковый пакет на инструмент, но никуда не побежала, а осталась стоять на краю сцены, и, улыбаясь, смотрела вниз. Артём что-то ей крикнул, они с Блейелем одновременно протянули руки, чтобы помочь ей спуститься. Она выбрала Артёма. Но, спрыгнув, отошла на шаг, и Блейель, неразборчиво бормоча (потому что русские извинения вылетели у него из головы), растянул куртку у неё над головой.
— Давайте! Давайте сюда! — Соня махала им, указывая на группку сосенок, растущих за сценой — большинство зрителей убежало именно туда. Дождь барабанил так, что и под деревьями лило. Блейелю удалось привязать куртку к двум веткам, сам он исполнял роль третьего столбика балдахина Ак Торгу.
— Небу задницу прорвало! — ликующе проговорил он.
— Что-что?
— Небу задницу прорвало.
— Это поговорка такая? Ни разу не слышал.
— Нет? Мой отец всегда так говорил. Карл Блейель. Когда сердился.
— Ей это перевести?
— Нет, нет — лучше скажи ей…
Он замолчал, потому что она заговорила и показала на импровизированный навес от дождя.
— Она тебя благодарит, но переживает, что ты сам промокнешь до нитки.
— Ах, скажи ей, что вчера я так промок, что этот дождик — просто ерунда.
Она взглянула на свою завёрнутую лютню, потом широко ему улыбнулась:
— Very nice from you.[20]
Она говорит по-английски! Он чуть не подпрыгнул от радости.