Она обошла всех с кусочками серого хлеба и снова поменялась местом с матерью. Татьяна наклонилась к костру и что-то подожгла. Пучок можжевеловых веток. Потом она двинулась по кругу, пуская каждому в нос терпко-сладкий дым, произнося над каждым несколько шорских слов. Её оранжевый платок горел на солнце. Но Блейель зацепился взглядом на её электронных часах, сверкающих из-под широкого рукава. «Квелле»,[43] подумал он. Благословив всех, она бросила можжевельник в костёр. Затем дочь, часов не имевшая, раздала всем по три ленточки, одну красную, две белых.
— Матвей, похоже, тебя не интересуют объяснения.
— А что такое?
— Ну, немца-исследователя занесло в порядочную глушь, а?
Что это значит? Может, Артём его нарочно провоцирует, хочет испортить его радость?
— Не хочу говорить про немца-исследователя.
— Именно это я и имею в виду.
Остальные разошлись.
— Что теперь?
— Ага, значит, всё-таки тебе объяснить, что к чему.
— Артём, прошу тебя. Не надо этих дурацких игр.
— Ни о чём таком я и думать не думал. Так тебе надо объяснять или нет?
Нет. Он разозлился. И сам расстроился, что разозлился. Он не хотел, чтобы Артём ему что-то объяснял. Не хотел, но не мог без этого обойтись, вот в чём была его беда. Он вообще не мог обойтись без Артёма. Спросить у самой Ак Торгу он не мог, он помешал бы ей исполнять обряд, как неотёсанный чурбан. К злости примешивался страх. Что так будет всегда. Он никогда не сможет обойтись без Артёма, вечно он будет тенью стоять за плечом, он никогда не стряхнет его. Блейель, глупый и беспомощный.
— Это — ленточки исполнения желаний, вон для той пихты. Мы привяжем их к веткам, и тогда ими займутся духи. Если захотят и найдут время. Сначала красная. Пожелай здоровья своему народу и всем людям на свете. Два других желания загадываешь сам.
— Спасиба.
По обеим сторонам водопадика они вскарабкались наверх, Блейель спешил и старался не смотреть на Артёма. Он нашёл пустую ветку. Привязал красную ленту. И одну белую тоже. И несколько раз перепроверил узел.
Желание для второй белой ленты никак не придумывалось.
Во время пикника остаток жертвенной водки поделили поровну. Прежде чем пить, полагалось окунуть пальцы в стакан и трижды покропить на стороны света, чтобы духи не чувствовали себя обделёнными. Блейель только пригубил. Приняв тарелку с пирожком, огурцом и сыром, он неожиданно осознал, что это его первая настоящая трапеза за этот день, утром он не смог позавтракать. Несмотря на дикий голод, он не забыл произнести свои «вкусна» и «атлична». Ответ Ак Торгу показался ему таким польщённым, что по спине у него пробежали мурашки. Ему показалось, что она сказала что-то вроде «шорски пироги», и на всякий случай повторил «атлична» ещё дважды.
Они поели. Артём сел позади Блейеля и положил руки ему на плечи.
— Саша сказал, что по его ощущениям, духи-хозяева нами вполне довольны. Тобой в том числе. А Юрий спрашивает, не хочешь ли ты послушать шорскую легенду, прежде чем мы отправимся назад.
— О. Да, да, с удовольствием. Очень даже хочу. Это для меня большая…
— Так мы и думали.
Ему стало стыдно, что он злился на Артёма. Да он должен его благодарить тысячу раз. И обижаться на него нечего, наоборот. И неважно, мучил ли он его, выставлял ли в дурном свете или водил за нос — без Артёма он бы вообще здесь не сидел.
Предложение поступило от Юрия, но рассказывать легенду сам он явно не собирался — он развалился в траве и закурил. Татьяна поднялась, держа в левой руке стакан, сделала два шага к плоскому голышу, на котором недавно пела Ак Торгу. Потом, видимо, передумала и обратилась к дочери. Ак Торгу громко, растерянно протестовала, но сопротивлялась меньше, чем накануне, когда речь шла о болотной песне.
И вот она снова села на камень, пригладила растрёпанные волосы — платок она сняла — и молча уставилась в иссиня-чёрную воду. Это любовная история, сказала она наконец; но сначала ей нужно плеснуть ещё, чтобы развязать язык. Артём добавил, что то же самое относится и к его языку симультанного переводчика. Соня подлила обоим. И Ак Торгу начала.
— Выслушай, чужестранный гость, легенду о Мрас-Су и Кара-Томе, раз уж мы сидим на этом берегу. Давным-давно белая скала Кабуси удивила своих братьев, Абаканские горы, родив дочь от жарких лучей солнца. Глаза дочери были синие, а нрав кроткий. За то назвали её Мара-Сас, Кроткая. А люди ласково называли её Мрас-Су. Молодая речка росла, и никто не слышал, чтобы она плакала, не видел, чтобы она злилась. Она спокойно текла себе и потихоньку пела: «Мой дедушка — бессмертный Мустаг, бабушка — добрая гора Огудун».