— Какие точки?
— Я что, не так выразился?
— Не знаю. Только я не умею делать массаж сердца.
— Ну надо же.
Вместо ответа Блейель воздел стакан и чокнулся с Артёмом. Руки его дрожали. Татьяна и Юрий перечислили всё, что выращивали в огороде, и заверили его, что молоко у них только от своей коровы. Так они развлекали гостей, пока обе разрумянившиеся барышни не возвратились, с полотенцами на головах и усталыми, довольными лицами. Перед ними поставили минералку и пиво, а Татьяна захлопотала у плиты.
— Now, Matthias,[47] — крикнула Ак Торгу, — шорская баня, давай!
— Давай, — храбро повторил он, осушил стакан и пошёл за Артёмом, напоследок тоскливо обернувшись. Ак Торгу больше не посмотрела на него.
Баня оказалась маленькой, кособокой, сколоченной из таких же досок, как и домик Сабановых. Лиственница, подумал Блейель. С веранды нужно было подняться на три ступеньки, в предбанник, где едва могли развернуться два человека, и то по очереди. Новичок ждал, опустив голову, пока Артём не забросил одежду на длинный крюк и не закрыл за собой дверь в парилку, обдав его влажным, горячим воздухом.
Изнутри он заметил скользкий дощатый пол, потом длинный, грубо сколоченный стол, похожий на верстак, занимавший всю левую часть помещения. Справа потрескивала круглая металлическая печь. Артём стоял перед ней с ковшом и лил воду на камни сверху, вода с громким шипением испарялась. Вода была и в цилиндре вокруг трубы, и ещё, холодная, колодезная, в цинковом корыте у двери. А в тазу полагалось смешивать горячую воду с холодной, чтобы обливаться.
— Но это потом, — объяснял Артём, бледный и долговязый. — Сначала вот это.
Левой рукой он указал на верстак, а правой ухватил пук берёзовых веток с листьями. Блейель и не пошевелился. Мысль, что несколько минут назад Ак Торгу и Соня, такие же голые, как они с этим волосатиком, ходили по этому скользкому полу и поливали эту печь, захватила его. И, мало-помалу — к счастью, пока без видимых симптомов, эта мысль начала его возбуждать.
Ключи, пороги, баня.
Если бы только… посмеет ли он…
Получится ли у него хоть раз остаться с ней наедине?
Необязательно прямо сейчас.
— Матвей!
— Да. Нет. Не знаю.
— Всё просто. Ты ляжешь вот тут, а я тебя немножко постегаю. Что может быть приятнее?
— Извини, но это как-то слишком…
— Поверь мне, тебе понравится.
Да что с ним творится? Он снова увидел, как мочится на священном месте, и ту, перед которой он преклонялся, в маленьких голубых трусиках и белом лифчике (а рядом мать, с дублёной кожей, пузатая, в бордовой комбинации), почувствовал угрожающий зуд между ног и первое подёргивание мокрого от пота члена. Что делать? Он лег на стол, на живот. Мокрое дерево оказалось таким горячим, что кожа едва вытерпела.
— Вот, отлично.
Долговязый, его тень, окунул веник в тёплую воду и начал обрабатывать ему ступни. Звук такой, будто подметали что-то податливое. Удары сыпались на него, но почти не больно. И чувство страха, поначалу сопровождавшее каждый хлопок, сменилось приятной щекоткой. После ступней Артём пошёл наверх — икры, коленные впадины, ляжки, зад; к тому времени Блейель давно закрыл глаза. Мокрые берёзовые прутья мели его по спине, и кто его парил, было уже непонятно. Может быть, певица с волосяной плёткой — она снова крепко держала её в руках и не собиралась отдавать призракам из похабных снов. А если не певица (потому что так он думать не смел), то сами таёжные духи вышли поплясать на нём, приветствуя свою добычу.
Вдруг снова раздался голос Артёма.
— Космонавт Леонов…
— Твой отец, — машинально парировал Блейель.
— Что? Да нет же, — молодой человек засмеялся и снова окунул веник в таз, — не он. Надо же так перепутать. Алексей Леонов, наш герой, которому поставили памятник, тот самый, который первый вышел погулять в открытый космос.
Блейель закашлялся.
— Давай, самое место, чтобы всякая гадость отошла. Так, значит, Леонов. И его прогулка по небу, в марте тысяча девятьсот шестьдесят пятого. Так не слишком крепко?
— Какого марта? — спросил Блейель в такт ударам, сыпавшимся на него.
— А что?
А то, что Матиас Блейель родился восемнадцатого марта тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Но этого он не сказал, а промолчал. А Артём постучал меж лопаток покрепче и продолжил:
— Космический корабль назывался «Восход-2». Когда он вышел на орбиту, товарищ Леонов выбрался наружу. Он висел на пятиметровой верёвке, поэтому прогулка — это некоторое преувеличение.