Разумно ли ждать её здесь? Пожалуй, нет. Слишком близко, остальные услышат. Он вышел на веранду, дверь чуть скрипнула. Он и не заметил, что вышел в одних носках. Пол был сырой.
Вот и она. Посвистывая, идёт к нему между тёмных грядок.
— Ак Торгу!
— Oh. Matthias?[48]
— Да, да. I wanted — Ak Torgu, it’s — wait,[49] — она остановилась в двух шагах от него, он откашлялся, как на конфирмации. — Я теб… тебья люб… я лью…
— Matthias?
— Sorry, sorry, — but I love you.[50]
Она тихонько рассмеялась, снова назвала его Матиасом и что-то произнесла по-русски.
— It’s — I really — I never felt this way before,[51] — запинаясь, проговорил он. Она снова что-то сказала по-русски. Немного склонила голову набок, наморщила лоб, но улыбалась. Он видел её лицо в слабом отсвете лампочки из сеней, дверь осталась полуоткрытой.
— I love you, — повторил он. И, чтобы доказать самому себе, что он способен на такую отвагу не только на чужом языке, прибавил: Ich liebe dich.[52]
Она засмеялась, на этот раз погромче, взяла его за обе руки и начала потихоньку раскачивать, вправо-влево. Наклонив голову, смотрела на него.
— Sorry. Sorry, — в горле у него запершило, и он поцеловал её в губы.
Её губы. Язык. Соприкосновение. Несколько мгновений. И от возбуждения он не осознавал, что чувствовал и делал новый Блейель.
Она тронула его за руку и повела к двери. В сенях, хихикая, указала на его промокшие носки. Теперь он вспомнил, как нужно было сказать это по-русски. Снова произносить признание вслух было слишком поздно, но он чуть слышно прошептал его ещё раз, пока она открывала дверь на кухню. Пожалуй, умнее было бы не вваливаться сразу на ней — но это ему пришло в голову, когда он уже вошёл.
Четверо остальных замолкли. На Артёма он и глаз поднять не мог, а Соня разглядывала его ещё с более уморительной миной, чем её братец. Он поспешил снова сесть за стол. Ак Торгу вымыла руки. Татьяна подняла кубок, и банщик перевёл:
— Надо отпраздновать возвращение.
— За Холодные ключи! — откликнулся Блейель — приступ отчаяния неожиданно сменился ликованием.
Я тебья льюблью. Почему так — простейшее объяснение в любви по-русски звучало, как скороговорка? Неважно. Он счастливо посмотрел на певицу, которая уставилась в одну точку на стене где-то над его ухом, впрочем, вполне с дружелюбным видом.
Артём явно не перевёл тост Блейеля, и Юрий заговорил о другом. «Йевро», услышал заморский гость, «йевро».
— Евро, ваша валюта там, в малом мире, — пояснил переводчик. — Он слышал, что все страны пользуются одними деньгами, и не может себе такого представить.
— Да, да, это сегодня… ну, раньше мы тоже не могли себе такого представить. Но теперь уже всё наладилось.
И он объяснил снисходительно улыбающемуся отцу волшебницы, что монеты каждое государство чеканит само, решки на них все одинаковые, аверсы разные — но, тем не менее, любой из них можно расплатиться в любой стране. Такого себе никто вообразить не мог, и после третьей стопки он отправился в комнату, чтобы принести в доказательство кошелёк. На обратном пути он задержался, прислонившись к стене, в сенях, в напрасной пьяной надежде, что Ак Торгу, может статься, последует за ним.
Потом он подарил Юрию монету с немецким орлом, а взамен получил соболью лапку, оберег для дома или квартиры, вроде той резной фигурки, купленной для Фенглера.
Для дома, или квартиры, или гнёждышка.
Ещё не было полуночи, когда все разошлись баиньки, и поцелуя ему больше не досталось, зато долгое взаимное рукопожатие. Он прошептал скороговорку — голос его дрогнул, но ненаглядная уловила движения губ.
— Доброй ночи.
— Ты обманул меня!
Может быть, Илька сказала это не в первый раз, может быть, он просто не слышал, слишком шумело в ушах. Теперь же она кричала: «ты обманул меня!», но кричала не сердито, а словно обращалась к тугоухому.
Он испугался. Ведь это неправда! Он её не обманывал; тот инцидент, после корпоративной вечеринки, пара скабрезных шуток и неудавшийся поцелуй с фрау Акъюн из вычислительного отдела, тут же и говорить не о чем! Он совсем забыл, что из-за недавно перенесённого бронхита принимает антибиотики, и потому потерял над собой контроль из-за двух маленьких кружек пива.
Илька не желала ничего слушать: «Ты обманул меня!»
Глаза её горели.
И вот он сидел в бане и плакал. На верстаке. Ноги не доставали до пола, а в руке — нож, которым срезали берёзовые ветки. Но сейчас речь шла не о ветках. А о черешке.