Поцелуя.
Поцелуй был реальностью, хоть он его почти и не помнил. Но такой же реальностью был и дорожный щит с надписью «Мыски», который они только что оставили позади и значение которого, хоть и хорошо зашифрованное, открылось прозорливому водителю через первую букву, «М». Реальностью было и долгое прощание у ворот Сабановых, и слова «приезжай снова, этот дом для тебя открыт». Но поцелуй больше не повторился, Ак Торгу, сидящая с прикрытыми глазами на заднем сиденье вместе с Соней, через несколько минут уйдёт, и что тогда? Блейель вспомнил, что так и не узнал, что она подписала ему на диске. Он снова и снова пытался что-нибудь сказать, но язык его не слушался; и после того, как фраза про Транссиб повисла в воздухе, замолчал и Артём. Они даже никуда не сворачивали. Около облупленной голубоватой бетонной коробки, которую от дороги отделяли только ряд тополей и тропинка, певица неожиданно закричала: «Вот, вот, вот». Блейель притормозил, и Ак Торгу показала, как проехать на испещрённую глубокими кратерами площадку за домом.
Накрапывал дождик, она стояла у машины и держала завернутый инструмент за тонкий гриф. Он, с рюкзаком за спиной, держал её сумку и ждал, пока Артём и Соня распрощались с ней и побежали под тополя.
— Матиас, — сказала она.
— Ак Торгу, — сказал он.
Они смотрели друг на друга, он умоляюще, она с улыбкой, которая казалось ему полурастроганной, полунасмешливой. И он всё шептал «спасиба, спасиба», пока она искала в кармане пальто ключ. Потом она тоже сказала «спасибо» и пошла к двери, он, с её сумкой, двинулся следом. В горле застрял комок.
— I want, — вдруг вырвалось из него. — I want so much to kiss you again.[53]
— Want what?[54] — она поставила лютню и прислонилась к двери.
— Kiss you,[55] — повторил он так быстро, как только мог, чтобы его не опередил стыд.
— Нет! Нет! — возмущённо крикнула она. А потом раскатисто рассмеялась, притянула его к себе, крепко обняла, встала на цыпочки и поцеловала.
Не так робко, как в саду. Крепко, долго, так, что он даже испугался и чуть не задохнулся. От этого поцелуя и нёбо, и язык почти онемели.
Ак Торгу сунула ему в руку бумажку.
— Here my telephone.[56]
И, не дожидаясь ответа, исчезла с кай-комусом и сумкой за грохнувшей дверью.
Артём с Соней махали ему, под тополями они нашли водителя, который обещал за сотню отвезти их на вокзал.
— И вот он, наш питомец, сидит и зачарованно смотрит в туманную даль, и мы не знаем, что творится у него в голове, но можем предположить, что он погрузился в мечты.
Они сидели одни в купе. Блейель не отреагировал на слова Артёма, даже не повернул к нему голову. Молодой человек продолжил.
— И вот он сидит, смотрит и вспоминает своё приключение. Вероятно, радуется неописуемому размаху сибирских пейзажей. Просторам, на которых легко теряются зоны размером с город. И, возможно, предаётся неприличным мечтаниям о некой шорской певице. Наверное, он застрял в этих выходных, и нам не удастся вытащить его на свет божий, как бы мы ни старались. Да-да, мы переживаем, мы с сестрицей. Переживаем и упрекаем себя. Что недостаточно внимательно следили за нашим гостем. Что сначала вдохновили его на глупые поступки, а потом дали слишком много свободы. И вот он сидит и смотрит в окно, и мы не знаем, что он там видит. Объект исследования, надо полагать. Сидит себе, в резиновых сапогах — запомнил, как это будет по-русски, Матвей? Сапоги — но мы не знаем, слышит ли он нас. Может быть, он слышит «Песню волчицы», может быть, он вообще больше не желает слышать ничего другого. Вполне вероятно. Я тут болтаю всякую ерунду, а он смотрит себе в окошко, будто я — случайный попутчик, который бурчит себе под нос и на которого не нужно обращать внимание. Однако, Матвей, — он повысил голос и положил руку на плечо мечтателя, — может ли такое быть, что ты не желаешь услышать хотя бы самые важные факты из банных разговоров, которые вела твоя ненаглядная с моей сестрой? А?
— Хочу. Конечно, хочу.
В голосе Блейеля зазвучало отчаяние. Слишком поздно.
— Так вот, малышку зовут Кинэ.
— Какую малышку?
— Её дочь. Ты же видел её на фотографии. Тебе Татьяна показывала.
Фотография ребёнка в бумажнике. О ней он и думать забыл. Что он чувствовал теперь, когда его столкнули лицом к лицу с этой новостью, он и сам не понимал. Завис между небом и землей.