— Ты, Дмитрий Андреевич, скоро сдохнешь, и тогда мы позаботимся о том, чтобы тебя закопали поскорее, и тогда мы отпразднуем, все вместе, да, да, мерзавец, не переживай, в этом самом рюкзаке тебя и похороним!
Дальше он продолжил по-русски, пока Дмитрий Андреевич не зашвырнул в него этим самым рюкзаком.
— Хватит!
В дверях стояла женщина, маленькая, крепенькая, с чёрными кудряшками — явно мать Артёма. Те же нос, рот, подбородок. Сын положил рюкзак на кушетку и пренебрежительно махнул рукой. Противник застучал себя в грудь, по ордену, и начал было что-то доказывать, но маленькая женщина снова на него шикнула, и он ретировался.
— Добро пожаловать, — произнесла она, извиняясь взглядом сначала перед Блейелем, потом перед потолком. Приглашение выпить чаю он отклонил, хотя и она ему сразу понравилась, и буян скрылся — вероятно, отступил в другую комнату. Но Блейелю хотелось подумать в тишине. «Дорогу сам найду», уверил он, вручив Соне, переодевшейся в домашние сиреневые брюки клёш, деньги за поездку. Соне и матери он, кланяясь, пожал руку, Артёму кивнул — и вышел с чемоданом в подъезд, не понимая, что же разыгралось в квартире.
В гостинице «Анилин» ему не удалось продлить регистрацию больше, чем на семь дней. Его поселили в той же самой комнате. Лёжа на розовом покрывале и разглядывая картины — сахарную пустыню справа и космических динозавров слева, он подумал, гордо и растроганно, что теперь и в Сибири есть места, которые ему знакомы.
Время подумать в тишине. Стоял день, очень хотелось есть — но через несколько минут он уснул и проснулся наутро в одежде.
В столовой он съел весь завтрак, и сутулая повариха впервые одарила его улыбкой. И когда он отложил вилку и нож, то не мог вспомнить ни одного сна.
Это хорошо.
И ещё хорошо, даже очень — у него был номер телефона Ак Торгу. Но плохо, что снова не произошло чудо. За ночь он не овладел русским.
И ещё хуже, всю свою утреннюю уверенность он оставил в столовой. В комнате она испарилась напрочь. В расстройстве он застыл у разбросанной постели.
Что будет дальше?
Что ему делать?
Я здесь, я пришёл. Да, в этом нет сомнений, и это — хорошо и правильно, в этом тоже сомнений нет. Поцелуй. И ещё один поцелуй. Но что теперь? Он в Кемерово, она — в Мысках. Километрах, наверное, в двухстах. По сибирским меркам недалеко. Он знал её номер и еле сдерживался, чтобы не позвонить прямо сейчас. Но что он скажет? Привьет! When will we meet again? Where can I see you? Я тебья льюблью. I miss you so much. I’m longing for you.[57] Всё это всухую, не видя её, не видя реакции. Ему было страшно. Он боялся, что покажется назойливым, что не поймет её ответа, окажется дурачиной. И ребёнок. Девочка. Кинэ. Хотела ли она, чтобы он узнал, нарочно ли рассказала Соне, рассчитывая, что Соня скажет Артёму, а Артём — Блейелю? Может, она думала, что он уже знал, когда целовала его в Мысках? Вряд ли, когда Соня успела бы рассказать. Может, она его только потому и поцеловала, потому что знала, что он ещё не знает? Но номер телефона дала. Это очень, очень хорошо. Мобильный или городской? Лучше бы мобильный. Городской, нет, вряд ли. Мобильный, значит, можно написать ей сообщение. Thank you, thank you, thank you. I miss you so much.[58] Маленькая дочка. Борец из Тувы. Нет, какое там выспался и уверен в себе. Блейель чувствовал себя так, словно его мозг съехал в пятку и стиснут дурацким резиновым сапогом.
Где найти новые ботинки? Где что купить в Кемерово, так и оставалось загадкой. Он не запомнил ни одного магазина. Кроме аптеки в соседнем доме. Вот офис Галины Карповой, может быть, он и найдёт. А тот ангар с рабочей одеждой — ни в жизни. Глупые мысли. Надо звонить Артёму. Но время полвосьмого. Слишком рано. И придётся снова продемонстрировать свою зависимость. А этого не хотелось.
Он взялся за плейер, но тот не включался. Наверное, сели батарейки. Он вытащил их и положил в карман куртки, чтобы не перепутать, какие нужны. И выскочил на волю, по улице Кирова — и мимо тихого парка чудес к набережной. Стояло прохладное, приятное утро. Впервые он заметил, что шестиэтажная бежевая коробка к востоку от парка, должно быть, родильный дом. Под гигантской операционной лампой женщина в белом бодро улыбалась с огромного плаката и держала в руках новорождённых близнецов, закутанных, точно мумии.