— Видимо, у тебя наконец появилось хоть что-то, чем можно гордиться.
— Да, появилось.
Как ему хотелось ответить спокойно и веско! Но нельзя требовать от себя слишком многого, уже хорошо, что ему удавалось отвечать так кратко. А рассыпаться перед ней и не требовалось. Если хочет что-то узнать, пусть сама и спрашивает.
— И почему это я должна получать напоминания, что ты не заплатил за свет?
— Ой.
— Ты, наверное, и этим гордишься?
— Нет, я забыл.
Удивительно — он так и не оформил отчисления в банке! Такой ответственный человек, как Блейель.
— Я забыл. Но скажи им, что это не к тебе.
— Вот спасибочки. Нет уж, я им вообще ничего говорить не стану, а ты сам возьмёшь и позаботишься.
— Я ни о чём не позабочусь. Я в Сибири.
— Ты что, спятил?
— Ты что, спятила?
Получилось! Он её передразнил. От возмущения она чуть не лишилась дара речи.
— Матиас, мне надоело. Мне всё надоело. Я не хочу больше иметь с тобой никакого дела.
— А зачем тогда звонишь?
Нет, у него есть все причины быть собой довольным.
— Очень смешно. Я звоню, потому что ты пытаешься вынудить меня платить за твой свет.
— Нет. Для этого тебе не нужно звонить мне. Надо было позвонить им и сказать, что ты там больше не живёшь, доказать это нетрудно, а что там будет дальше — это тебя не касается.
— Но почему, почему, чёрт побери, ты до сих пор не переоформил договор в банке?
— И это тебя не касается.
Он услышал, как она поперхнулась.
— Меня от тебя просто тошнит! Почему ты вывёртываешься?
— Я не вывёртываюсь. Я забыл переоформить договор, потому что меня это больше не интересует.
— Ты что, действительно свихнулся?
— Нет, нет. Я скажу тебе, что со мной. Я наконец бросил гнёждышко. Навсегда.
— Ты болен.
— Ты всякий раз это говоришь. Но радуйся — ты бросила гнёждышко, и я теперь тоже. Всё кончено, и всё прекрасно.
— Всё кончено давным-давно. Только я до сих пор получаю твои счета.
— Да, извини. Я напортачил. Но представь себе: во сне, когда я сплю, ты исполняешь порнографические танцы. — Он говорил всё быстрее. — Это просто ужасно, это отвратительно. Ты извиваешься, расставляешь ноги и вытягиваешь всякие предметы из влагалища. Ты! Ха-ха! Из влагалища. Прямо оттуда.
— Матиас…
Как будто она не могла понять. Дрожащий, срывающийся голос. Несомненно, она не могла понять. Он и сам не понимал, но он ещё не закончил:
— Ты как, нашла, наконец, того, кто тебе ребёнка заделает?
Она бросила трубку.
Он задыхался, словно бежал, спасая жизнь. Но нет, поправился он: я не сбежал. На этот раз нет. Я вступил в схватку. К всеобщему изумлению, разорвал цепи и сражался. Перешёл в нападение. Теперь путь свободен. Наконец-то! Путь свободен!
Юная парочка на набережной обернулась в его сторону, остановилась, и коротко стриженый мальчик что-то сказал девочке в чёрной джинсовой мини-юбке, с колечком в пупке, та расхихикалась. Блейель понял, что говорил вслух. Он закашлялся, ускорил шаг. Ему захотелось запеть «Песню Волчицы», она сейчас пришлась бы к месту.
Хотя свирепым он себя и не ощущал. Шагать бесстрашно и уверенно, как волчица, вот чего он хотел. Не быть марионеткой, идти своим путём, знать, куда, и безошибочно стремиться именно туда. А если кто захочет ему помешать — о да, вот те пускай остерегутся!
Громко он петь не стал. Гудел себе под нос, шагая по улице Кирова, а на Советском проспекте замолчал. Бояться больше нечего, нечего бояться, увещевал он сам себя. Но в нём разливалась не боязнь, а грусть. Он пытался сопротивляться, держаться за волчье чувство — оно только что было здесь, он достиг его, оно не могло же улетучиться!
Может, его мучила совесть из-за Ильки, гадостей, которые он ей наговорил? Нет, не это. Ильку он более потерять не мог, он её давно потерял. И наконец-то, наконец-то он поговорил с ней так, что и сам не мог больше отрицать, что это конец. Может быть, теперь она оставит его в покое, он преодолел её, размозжил! Он мог быть собой доволен.
Но в одиночку ему недоставало сил, чтобы удержать в себе волчицу. Ему необходима помощь. «Ak torgu, it’s so good to know you are there!», — написал он, — «I miss you a lot. How are you, what are you doing? I’m in kemerovo waiting for you. Love, m.»[67]
Он наклеил четыре пластыря, но ноги всё-таки болели. Однако он не мог ни ждать в незнакомом окружении, ни сидеть в дорогой розовой клетке. Афтобус и маршрутка оставались тайной за семью печатями, он пошёл пешком — направо, на Ноградскую, несмотря на боль, мимо театра, и без чего-то пять, когда показался дом на углу, куда он направлялся, прилетел ответ: «I’m on altai. Music festival. Kemerovo day 25. *k»[68]
67
Ак Торгу, как хорошо знать, что ты есть! Я очень по тебе скучаю. Как ты, чем занимаешься? Я в Кемерово, жду тебя. С любовью, М (англ.)