— Дошло до того, что мы с папашей стали выступать вдвоём. Конечно, только перед русскими. Скажем так — перед пьяными соответственно случаю свадебными гостями, где-то в Швабском Альбе, где русских, как нерезаных собак. Не скажу, что мне это нравилось, но всё лучше, чем сидеть в спёртой комнате и терзаться из-за очередной смены факультета.
— Нытик, — буркнул Блейель, волосатик не услышал и продолжил.
— Так вот, мы развлекали народ, пристёгивали бутылки водки на ноги, как ходули, вытягивали у молодожёнов со стола скатерть. Папашин любимый номер — он выбирал даму постарше и построже на вид, отвлекал её своими ужимками, а я в это время подкрадывался к ней сзади и делал вид, что расстегиваю ей лифчик. Конечно, так, чтобы она ничего не заметила. А потом с торжествующим криком вытаскивал из её блузки — но не бельё, которое в действительности было на ней, а такую скабрезную лаковую штуковину, как они называются — корсет? Неважно, у папани в шкафу их было пруд пруди. А в оном случае он выбрал нечто особенное. Я не посмотрел и вытащил, на потеху пьяной публике. Оказалось, что это игрушка для джентльменов. Пояс, спереди открытый для причиндалов, сзади миленькая дырочка, по бокам шнуровка, наверное, представляешь. И что сделал мой папочка? Да, крикнул он, дамы и господа, мой сынуля голубее неба, но он хороший мальчик.
— И ты оскорбился, — услышал Блейель себя со стороны. Он напряжённо ждал. Тёма-айна, что ты задумал? Ты помогал мне, спасал меня, но обернулся против меня, когда заметил, как далеко я зашёл. Я должен победить тебя. Это очень важно. Ты был бы не прочь перебросить меня обратно за порог.
— Да нет, не оскорбился. Конечно, это было некорректно. Бестактно. И коварно. Но шуту коварство дозволено. Не в том дело. Просто именно тогда я понял, что делать тут мне больше нечего. Если результат восьми лет таков, что я выступаю перед русскими в роли голубого, так почему бы мне не быть голубым в России. По крайней мере, не нужно будет правдами и неправдами изворачиваться, чтобы продлили визу. И если придётся заниматься всякой дрянью, то, по крайней мере, виноват я буду сам. И не буду больше думать, что все мои несчастья из-за того, что в моём паспорте стоит штамп «любая работа, кроме мытья задниц, запрещена». Восемь лет, и вот итог. Искать немку, которая из жалости вышла бы за меня замуж? Боже упаси. Тогда уж лучше вернуться голубым подпольщиком в землю обетованную, где мужчины такие ничтожества, что женщины толпами выходят замуж за иностранцев.
— Погоди-ка минуточку, ты что же, действительно…
— Не бойся, Матвей. Ты совершенно не в моём вкусе. Даже беззащитный, в бане.
Ветер. Как из выхлопной трубы. Небеса серые, низкие, река темнеет, словно в ней не вода, а нефть. Тёма, как обычно, в чёрной одежде, тёмные волосы, которые пора бы помыть, сосульками свисают на воротник, почти не шевелятся на ветру. Что это ты мне рассказываешь? Думаешь, я напугаюсь?
— Голубой в Кемерово. Можно бы написать великую драму, не так ли? Жизнь в подполье, тайные места, скрытые знаки. Против обычаев, против церкви, против нашей России. Против всех, в одиночку против всех, вдвоём против всех. Большая любовь жестоко испытывается на прочность, и вечный страх, что тебя разоблачат и линчуют.
Он громко запел и заплясал вокруг Блейеля, в своей манере, грациозно, невесомо, раскидывал руки и взмахивал ногами, как в балете, так, что Блейель невольно оглянулся, не собралась ли уже готовая их линчевать толпа.
— Да нет, Матвей. Я и на это не способен. Я ушёл в подполье. Единственная борьба, которую я веду на голубом фронте — это борьба с Дмитрием Андреевичем. И когда ж его, наконец, бешеный медведь огуляет.
Теперь Блейель стоял, опершись на перила, а Артём напротив. Он слегка запыхался, потому что во время речи приплясывал дальше.
— Я спрятался. Притворился мёртвым. Поэтому-то так прекрасно ассистирую тебе в твоём помешательстве. Смотрю на тебя, чокаюсь с тобой, утешаюсь и думаю — ах, всё-таки мир уравновешен. Хоть кто-то может себе вообразить, что живёт полной жизнью.
Айна, подумал Блейель.
— Может, я завидую тебе, Блейель? Точно! Я козёл завидущий. Хотя, не только. Мне тебя ещё и жаль.
— Мне этого не нужно!
— Козёл сострадающий, ха-ха!
— Мне этого не нужно! — повторил Блейель визгливым голосом.
— Да, да, — неожиданно тихо ответил Артём, — конечно. Тебе это не нужно. Кому это вообще нужно. Но что же нам теперь делать? Конечно, можно было бы рассказать тебе про Соню. Про её мужа и маленького Колю, которые несколько лет назад попали в аварию — но нет, этого я тебе не расскажу, это тебя не касается. Да ты и так достаточно услышал, ведь так? А теперь давай честно — когда ты начинаешь узнавать такие вещи, ну, подробности, то есть, когда за приключенческую поездку или паломничество к духам на край света начинает просачиваться бытовуха, или ещё похуже — можешь ли ты объяснить, что тебе тут надо?