— Конечно, могу.
— Тогда ладно. Давай, озвучь. Или не стану тебе помогать с новым жильём.
— На следующие выходные приедет она. И по крайней мере до этого времени мне нужно оставаться здесь.
— Она?
— Она.
— А потом?
— А потом не твоё дело. На вопрос, что мне тут надо, я ответил.
— Думаешь?
— Приедет она. Вот мой ответ. И ты меня не задержишь.
Блеющий смех.
— Задерживать тебя я всё равно не собирался.
— Ты оставался восемь лет.
— Ого. Какая у тебя арифметика. Но, кроме того, что это сравнение не просто хромает, а и на ноги-то подняться не может, мне было чуть за двадцать, когда я приехал в Германию.
— Ну и что из этого?
— Что я тем не менее потерпел полный крах!
На этот раз он не просто коротко мекнул, а звучно разгоготался. Он согнулся и сотрясался, хлопал себя по ляжкам и не мог перестать.
Теперь ты сам — Дмитрий Андреевич, подумал Блейель, содрогнувшись. Он отошёл на несколько шагов и наблюдал за припадком волосатика. Совершенно безмятежно. Перед кулисами с чёрной рекой. Артём крутился, как марионетка, которую безжалостно трясёт кукольник, чтобы удержать разбегающуюся публику. Мне больше не нужно сражаться с тобой, подумал Блейель. Я победил тебя.
— Фрау Ворошиной… наша соседке снизу, — пропыхтел Артём, отдышавшись, — морильщики выводили тараканов. Она уехала к родственникам в Новокузнецк, на недельку-другую. Ключ у меня есть. Если ты не сломаешь ничего важного, можешь перекантоваться у неё. Псих! Горе луковое! Заплатишь ей стоимость одной ночи в «Анилине», и она будет возносить небесам молитвы.
Решено. И пусть Артём называет его, как хочет.
Ещё один шаг. А может, даже и несколько. Путь снова свободен.
А покойного Фенглера всё это уже не оживит, даже наоборот. Если он, конечно, скончался.
Поздно вечером Блейель снова шёл по улице Кирова, по широкой, усаженной берёзами пешеходной аллее, и время от времени из веток ему за шиворот падали капли. Он так и не выяснил судьбу старикана. Терпение. Он вообще не мог сказать, как провёл день после встречи с Артёмом. Может, он забрался на гору на другом берегу и проводил солнце, склонявшееся к Западу, криками «Я остаюсь здесь! Я остаюсь здесь!». Когда-то он, должно быть, оказался там, где продавалась карта города, потому что таковая была зажата у него подмышкой, в виде двух свёрнутых трубочкой листов формата А1, совершенно неподходящие для использования на улице, но годные для того, чтобы изучать топографию, сидя в каморке. Карта города. С отвратительным ветром справились дожди, к вечеру небо прояснилось. Дышалось свежо и легко.
Пусть Артём называет его как хочет, пусть он его жалеет, это ничего, он и сам жалел Артёма не меньше. Главное — он перешагнул его. Это не означало, что он не был благодарен своему спасителю, лоцману, тени — нет, это значило, что он действительно продвинулся вперёд. Сам, собственными силами. Прогуливающийся в космосе и голубой подпольщик — нет, это недолговечный союз. Артём оставался, Блейель рос. Артём был. Блейель становился.
Он наклонился за веточкой, чтобы счистить грязь с ботинок в жидком свете фонарей. Свёрнутую карту он поставил на зелёную почти сухую скамейку. Когда он снова поднял голову, рядом стояли двое. На его храброе «добрый вечер» они не ответили. Они смотрели на него, но говорили друг с другом. От обоих несло перегаром. Он сделал шаг к скамейке с картой города, один из них что-то выкрикнул и поднял руку.
— Я нье говорью по-…
«−русски» он уже не произнёс. Он увидел, что в руке у крикуна перевёрнутая бутылка из-под пива, и что он отбил об спинку скамейки бутылке донышко.
— Розочка, — произнёс по-немецки Блейель и удивился, что рассмеялся. Жаль, что он не знал, как это будет по-русски. Зато он вспомнил, как будет «живое пиво». Он тоже непременно хотел остаться в живых, непременно. Но согласятся ли с ним эти двое? Вдвоём они орали на него, наступали, грозя розочкой. Смываться отсюда! Но что, если из темноты, из-за следующей берёзы, из-за скамейки выскочит третий? Или если они спортсмены и сразу его нагонят? Лучше постараться умаслить их. Плейер в кармане — об этом не может быть и речи, там диск Ак Торгу с автографом. Поэтому он протянул цифровой фотоаппарат, залопотал по-английски: «Take it, take it, but leave me alone»,[72] — и передний вырвал её из рук, мимоходом полоснул его битой бутылкой по лбу и убежал со всей скоростью, с которой позволяла доза пива и водки. Второй, рыча, побежал следом. Через кровяную вуаль, сочившуюся над глазами, Блейель вроде заметил, что они подрались под следующим фонарём, а потом швырнули фотоаппарат оземь и вместе его растоптали.