Ему было удивительно, что он говорил, вместо того, чтобы, под впечатлением святости момента, сидеть в кресле, как загипнотизированный кролик. И ещё удивительнее, что она смотрела на него, и, кажется, даже улыбалась — несмотря на его новый облик, волосы длиной пять миллиметров и лейкопластырь на лбу.
Хотя пластырь, может быть, и не такой уж изъян. Ему повезло, хоть он и не смог остановить караулившую его портье, когда он, прижав к лицу измазанную кровью куртку, споткнулся на последней ступеньке перед столом и не сразу встал, и она вызвала врача. Однако молодой врач понял пациента без слов — и, обработав рану, не стал вынимать из чемоданчика иголку с ниткой, потому что порезы были поверхностные и вполне поддавались лечению лейкопластырем. Ничего нигде не записывая, он охотно принял предложенные ему деньги. Блейель объяснил портье, что на следующий день он, наконец-то, уедет, и что всё прекрасно. Следы йода за пределами лейкопластыря он удалил утром, намылив уголок полотенца.
Однако он не вполне избавился от опасения, что теперь, возможно, он всё-таки выглядит как тот, кого может задержать милиция. Поэтому в игру вступил пункт номер два его плана. Вооружившись словарём, он заставил портье дозваниваться до парикмахерских до тех пор, пока не записался на приём, и впервые в жизни поехал в парикмахерскую на такси. Его чемодан стоял рядом, пока сонная крашеная блондинка кромсала его безупречную, но, на его взгляд, нерусскую модельную стрижку. Поднявшись в полдень навстречу Артёму по лестнице дома на Ноградской, он, кроме того, был обут в остроносые двуцветные туфли, чёрные с фиолетовым. «Хорошо замаскировался», — высмеял его волосатик.
В крошечной квартирке соседки почти все окна стояли нараспашку, но избавиться от запаха, одновременно резкого и сладковатого, оказалось непросто. Артём оставил ему упаковку ароматических палочек.
Последняя из них уже догорала. Блейель положил правую руку на верхний обод бубна.
— When I’m with you, I’m in the highest of the heavens.[73]
Она рассмеялась, но он заметил, что высказался непонятно.
— When I’m with you it’s like I’m in Ulgen’s heaven.[74]
— Matthias, — сказала она и провела рукой по его колючим волосам, как он и сам постоянно делал последние дни, — you funny bone.[75]
Это выражение удивило его. Funny bone. В висках его застучало, когда он подумал о волчьем следе, который у неё был на животе.
— You are a shaman yourself,[76] — прошептал он и позволил своей руке подняться и лечь на её плечо. — Ак Торгу — кам.
— Ах, нет, нет, нет. — Она откинулась на спинку дивана, но не так, чтобы он не мог до неё дотянуться. Бубен она обняла, как толстого племянника. Блейель постарался не слишком думать о волчьем следе.
Святость момента.
Если бы всё снова было так просто.
Театральная площадь, место встречи днём. Конец мучениям. Он с трудом вынес её молчание до самой субботы, и на сообщение «Katja, i’m so glad you come on saturday. Don’t be shocked, i’ve had my hair cut. Love, m»[77] она тоже не ответила. Когда в субботу днём он всё ещё ничего от неё не услышал и дрожал, несмотря на солнце, и метался по Советскому проспекту, он, наконец, набрал её номер. Сказать особо ничего не получилось, кроме «It’s me, Matthias. You come?»,[78] но после того, как он повторил эти слова, она, посмеиваясь, сказала да и объяснила, что приедет только поздно вечером. Потом он понял, что она хотела о чём-то договориться с ним в воскресенье и, радуясь, что хоть на что-то оказался способен, предложил встретиться на площади перед театром. И, конечно же, те полтора часа, которые он провёл там, оказались очень нервными, нервными, он смотрел на театральный плакат и проверял владение кириллицей, ещё нервнее, размышляя, в котором из роскошных домов поблизости живет губернатор, пугливо старался не привлечь внимания патрулирующих жандармов, тревожно и парализованно в голове, глазел в фонтан, где не показывалась ни одна, пусть крошечная, стрекозка — и всё это как сдуло, когда она, опоздав на почти двадцать минут, наконец появилась. Тогда Матиас Блейель забыл всю свою застенчивость, кинулся на неё, не дал ей время даже поставить громоздкий свёрток в платке, вцепился в неё, как утопающий. Что он её поцеловал — иначе и быть не могло, его губы нашли её, и никаких мыслей не возникло, и первый гортанный звук, которым она отреагировала, звучал удивленно, но второй уже нет, и он держал левую руку на её спине, а правую положил ей на затылок, чтобы погладить ей волосы. И одним поцелуем не ограничилось, второй последовал через несколько шагов. Блейель указал на фронтон дома на улице Весенней и сказал «Webcam Kemerowo»,[79] они, держась за руки, встали и посмотрели наверх, и он снова обнял её. И подумал: пусть весь мир знает! Она выглядела восхитительно, в шелковистой чёрной блузке без рукавов и широкой, бежевой с белым крапчатой юбке в стиле хиппи. Сам Блейель разрядился в пух и прах — кроме туфель, на нём были тёмные костюмные брюки и ненадёванная бледно-розовая рубаха, в которой он первоначально собирался передавать грамоту. Пусть весь мир видит! Только кто смотрел кемеровскую веб-камеру? Ему захотелось послать ссылку Ильке по СМС, и он отогнал эту мысль — что за ерунда, Илька не имела к этому более ни малейшего, никакого касательства; если что-то ей сейчас слать, то с тем же успехом можно это отправить айна с косичкой. Когда они расцепились, он не нашёл причины подавить смешок, наоборот. Гордо он помахал фронтону, а Ак Торгу потрогала пластырь на лбу и задала вопрос, ответ на который он подготовил заранее из словаря — разбойники.