Если всё началось так просто и легко, то почему теперь не получалось продолжать так же, в тесной, пропахшей ароматическими палочками квартире, сидя в кресле напротив Ак Торгу, чье лицо бронзово отсвечивало в свете торшера, чей абажур напоминал салоп для холодного времени года? Что ему мешало? Рука трусливо на её плече, отчего он до сих пор не нашёл родинку в виде волчьего следа?
Счастье у драмтеатра осталось далеко позади. В каком-то смысле. Это было несколько часов назад, и он чётко помнил почти каждую деталь. Как они пошли гулять к реке, до моста и обратно. Как она держала свёрток за узел и закидывала его за плечо. Как она то брала его под руку, то отпускала. Как она покачивала бёдрами при ходьбе. Как игриво тыкала его пальцем в бок, указывала на что-то или кого-то свободным пальцем или подбородком и, подмигивая, что-то говорила, что он так хотел понять — ах, тысяча мелких деталей, жестов, интонаций, которые он хотел узнать, сердце его зашлось. Как она перестала говорить быстро и терпеливо повторяла одно и то же, пока он не понял, что она приехала в город, чтобы что-то уладить в университете — что именно, сдать ли экзамен, забрать документ или с кем-то встретиться — он так и не понял. Как он не мог перестать расспрашивать её о музыке, хотя его незнание выходило всё позорнее и нисколько не уменьшилось от пояснений Ак Торгу. Как он спросил её про Алтай и она дала понять, что описать Алтай невозможно, его нужно увидеть самому — I can show you,[80] предложила она, он воодушевлённо закивал. И потому что он забыл спросить, не голодна ли она, она потащила его к пирожковому киоску, заказала на него тоже, не спрашивая, не дала ему возможности расплатиться и повздорила с продавщицей, попытавшейся всунуть неравной парочке остывший товар.
Единственное, чего он не помнил — как он убедил её пойти к нему домой. Вроде бы он сказал «Oh, come, come, please, it’s the best thing we can do», но ему самому это не показалось сколько-нибудь убедительным; и дождя тоже не было.
Но это было сейчас неважно. Ведь она была здесь. Вода, чай и шоколад на столе, водка и солёные огурцы под рукой. А в свёртке, который она забрала где-то по пути перед их встречей и только дважды доверила ему подержать, оказался бубен.
Прошедший день казался ему фильмом, вот в чем проблема. Будто он, удивляясь, следил за происходящим со стороны, не вмешиваясь сам.
Как такое могло быть? Где он застрял, в какой капкан он угодил?
Его обуяло ощущение собственной беспомощности. Ощущение, что всё чудесное, что пришло в его жизнь, у него сейчас заберут — или не так: его исключат из чудесного.
Он. Матиас Блейель. Именно теперь.
Как тут не отчаяться.
Вдруг он понял, какой пробил час.
Перешёл порог, избавился он Ильки, справился с Артёмом. Пусть свободен. Но один противник остался. Самый трудный. Противник, ставший таковым только потому, что его уже, собственно, и не существовало — и тем не менее он ещё был здесь, в неподходящий, решающий момент.
Самый жалкий загробный призрак в мире.
Старый Матиас Б.
Нужно было победить его, раз и навсегда, и момент настал.
Блейелю предстояла решающая битва.
Блейель сидел в кресле соседки. Говоря точнее, не в кресле, а настолько выдвинувшись вперед, что он сидел как на жёрдочке. Рука уже не лежала на желанном плече, он поднял её, и левую тоже, они парили над волосами Кати Сабановой, словно он хотел её благословить, хотя это он надеялся получить от неё благословление, а давать оное он не мог.
— Matthias? You okay?[81]
— Катя… Ак Торгу…
— Да, да, — она попыталась особенно мягко улыбнуться.