Ак Торгу положила бубен на диван и глядела на него, нахмурив лоб. Блейель, выпучив глаза, пыхтя, боролся с желанием рухнуть на пол. Или падение стало бы знаком поражения? Победитель нашёл точку опоры в стопке. Духи, выдохнул он, желая выразить, что пьёт за духов. Улыбка шаманки не позволяла заключить, можно ли выразить это, не склоняя слово.
Но прилечь после битвы — это можно, в этом нет ничего зазорного. Спальню фрау Ворошиной, ещё теснее гостиной, на две трети занимал чудовищный платяной шкаф. Ночник в шерстяном платье кающегося грешника сеял тусклый свет. Кровать втиснулась под окном, со стены над изголовьем неподвижно смотрело святое семейство на сусальном фоне, малыш Иисус на преподобных коленях богородицы, с воздетой рукой, два пальца растопырены в знак победы. За неимением ароматических палочек Блейель брызнул дезодорантом, пока Ак Торгу ходила в ванную, прежде чем опуститься на матрас. За тяжёлыми занавесями окно было приоткрыто.
Вопрос, сам ли он делал и чувствовал то, что он сейчас делал и чувствовал, или смотрел как зритель, этот вопрос он пытался проигнорировать. Он знал, что такие мысли — просто застарелая дурная привычка, второго состояния не было, не было больше сомнений. Кожа шаманки сияла в сумраке. Его губы на её грудях, его рука в её волосах, её рука на его щеке, его рука на её бедре, её губы на его виске, его губы на её шее, её ногти в его спине, спускавшиеся всё ниже — всё это было на самом деле. Действительность. Исполнение.
— I want to hold you, — мурлыкнул он ей на ушко. — I want to hold you so tight.[91]
Да, этого он и хотел — держать её, держать, её сильное светлое тело, очень крепко. Но это была не вся правда, тут недоставало половины, он не только хотел держать её, он хотел, чтобы и она его держала. Как это сказать по-английски? Теперь он придумал: «I want you to hold me. Ak Torgu. I want to hold on to you so very tight!»[92]
Поняла ли она его? Она заговорила по-русски и начала баюкать его, как ребёнка, держа его голову на груди.
— I love your skin,[93] — шепнул он в мягкость. Его член давил ей на бедро, она наверняка почувствовала. И когда он стал жаднее, она, загадочно жестикулируя, что-то сказала несколько раз подряд. Он заметил, что с каждым разом ей всё труднее было сдерживать смех. Но это его не тревожило, он обожал её смех. «У меня месячные», он уже мог бы повторить это за ней, и, наверное, он сказал это одними губами, потому что теперь она расхохоталась. «Айлыг, — удалось ей сказать, — по-шорски», и секунду он спрашивал себя, не сказали ли она по-немецки «eilig».[94] Когда она немного успокоилась, она притянула его к себе, помогла войти в неё, и он уже ни о чём себя не спрашивал, казалось, что у него сейчас разорвется сердце, но взорвался только черешок, к счастью — к несчастью, уже через несколько мгновений, он не смог противостоять, как нервный подросток, а ведь она совершенно определённо не говорила «скорее». Он хотел оставаться в ней, хотел продолжать дальше, ещё и ещё, поймал себя на том, что шлёт молитвы духам, дабы они сохранили ему эрекцию, но духи поддерживали это моление вполсилы. К тому же в дверь начали барабанить, всё громче и громче, не обращать на это внимание становилось всё труднее.
— Матвей, это я, Матвей, эй! Матвей, пожалуйста! Матвей, пожалуйста, открой, у меня захлопнулась дверь, и я… да я всё сейчас расскажу, Матвей! Матвей! Э-ге-гей! Матвей, это важнее, чем ты думаешь, Матвей, да чем ты там занимаешься? Матвей Карлович, да вытащи уже затычки из ушей, Матвей, чёрт тебя побери, давай, открывай, ты не знаешь — Блейель, мать твою!
И, наконец-то, рёв пьяницы с лестницы, должно быть, он открыл дверь. Артём что-то громко ответил, затопотал по ступенькам, снова рёв, потом дверь за обоими захлопнулась и дальнейшие звуки доносились приглушённо. Квартира Ворошиной располагалась не сразу под той, где разбушевался Дмитрий Андреевич, а наискосок.