Ак Торгу, которая улыбалась Блейелю в последние минуты, гладила его лицо, что-то доверчиво шептала ему, издала негромкий томный стон. Он немедленно извергся снова, не чувствуя приближения, и член так и не напрягся.
Потом она убежала в ванную, а он пошёл в гостиную на ватных ногах, хотелось пить. До утра они просидели на диване и пили водку, на кухне нашлась вторая бутылка. Должно быть, Блейель заснул в странной позе, потому что всё тело болело, когда он очнулся ото сна, в котором он, карабкаясь по горе скошенных Илек, айна, Тём и Фенглеров, искал выход из дремучего леса. Певица оделась и спешила, сказала «Матиас» и «университет».
— Кинэ, — пролепетал он, — your little daughter.[95]
— Кинэ? — она удивлённо посмотрела на него.
— I would love to know Kiné. Your child.[96]
Комната кружилась, и ни разу в жизни у него так не болела голова. А Ак Торгу была как огурчик, торопливо завернула бубен в платок, закинула туда же колотушку. Блейель успел увидеть деревянную перекрещину, таинственные подвески и ленточки, свисавшие с перекладины. Как те ленточки исполнения желаний в ветвях пихты. Знаки удавшихся излечений? Разве тогда не полагается этим утром повязать ещё одну? Слишком поздно, бубен уже упакован, свёрток увязан.
— Ak Torgu. Katja. Please. Will you show me Kiné? Can I meet her? Some day? Please.[97]
Она улыбнулась. Может, кивнула. Он начал благодарить её, она присела и охватила его голову обеими руками. На момент боль утихла. Ему удалось договориться о встрече, в полдень, на площади перед театром. Она поцеловала его в висок и выскользнула из квартиры. Как только дверь за ней захлопнулась, череп взорвался от боли, он еле-еле доковылял до ванной.
В зеркале он увидел, что правый конец пластыря закатался. Дрожащими руками он отодрал его совсем. Оба пореза заживали хорошо, узкие, чёрно-красные. Как маленькие плотины, подумал он. Так далеко от моря, как никогда. В животе было нехорошо, он залез под душ. Вода долго не нагревалась, но вылезти и подождать снаружи у него не оставалось сил.
Пятна крови на постели он заметил только позже. Его задушил страх. Не глупи, Блейель, приструнил он сам себя. Учи вокабулы. То, что ты видишь здесь — значение фразы «у меня месячные». Или айлыг, по-шорски. Одно за другим. Сначала нужно одеться.
Когда он сделал кофе и изверг его обратно, он вернулся в спальню, хотел снять простыню — и обнаружил, что тряпка, которую он принимал за простыню, на которой спал последние ночи, в действительности являлась поверхностью матраса. Неровная бежевая хлопковая ткань, теперь с двумя тёмно-красными пятнами и россыпью более светлых брызг. С трудом он перевернул матрас и сшиб святое семейство со стены, его нетерпеливое колено едва не продавило проволочную сетку кровати. С изнанки матрас был серый и драный, из него торчала набивка. Блейель застонал. Снова повесил картину на гвоздь. Он понял, что забыл найти волчий след.
Артём выглядел ненамного лучше, чем на поле брани во сне. Левая щека подплыла чёрно-фиолетовым, глаз за опухолью почти пропал.
— Боже мой… что же это…
— Ночью тебя это не интересовало.
— Но… извини… я же не знал…
— Да ладно. Всё нормально.
— Что-то не похоже.
— Нет? — Он улыбнулся, насколько позволяла разбитая губа. — Да это только зубы мудрости.
— Но ты хотя бы убил Дмитрия Андреевича?
— Матвей, что там у тебя снова за фантазии?
— Артём, мне очень жаль, прости… я…
— А что тебе жаль? Ты живешь у Ворошиной, ты за это платишь, значит, всё путём.
— Ночью, я…
— У тебя не было времени. Не мог открыть. Была середина ночи. Всё в порядке. Кстати, мне уже пора.
Матрас, подумал Блейель. Но не смог об этом заговорить.
— Да, мне тоже пора. Я встречаюсь с Ак Торгу на театральной площади.
— Да? А зачем ты мне это говоришь?
— Потому что… Артём, правда, если бы я знал…
— Но ты не знал. И это, кстати, неудивительно. Ты же вообще ничего обо мне не знаешь. Ничего. И в этом есть правильность.
— Правильность.
— Что, я не так сказал?
— Ваша Правильность Артём Черемных. Можно использовать как обращение.
— Как скажете, Ваша… Ваша Амурность.
— Артём…
— До свиданья. — И взлетел на пол-лестницы.
— Пака, пака, — пробормотал Блейель, припомнив учебник. По пути на улицу его пронизала горесть, но преобладало радостное предвкушение, скоро обнимет Ак Торгу, и облегчение, что проходит голова; не говоря уже об уверенности, что он выиграл в битве.
Первого сентября кемеровская метеослужба замерила в полдень плюс тридцать градусов Цельсия в тени, самое тёплое начало осени с начала истории метеосводок. Матиас Блейель, благоухая русским одеколоном, прошёл по длинному голому коридору, освещённому лампами дневного света, к двери с молочно-матовым стеклом, за которой располагалась фирма, где сдавались напрокат автомобили. На стук никто не ответил, дверь оказалась не заперта. Он прошёл в комнату, где, кроме ксерокса и кофейного автомата, стоял только биллиардный стол. Не туда зашёл, подумал он и заметил в левом углу ещё одну дверь. Подкравшись к ней, он увидел бюро, вполовину размером, и в нём двух женщин, сидящих напротив друг друга за письменным столом. Он потребовал «Жигули», на несколько дней, начиная с сегодняшнего. У них есть «Киа», сказала брюнетка, но он повторил — Жигули. Должно быть, ему это было важно. Вскоре к ним присоединился шеф, в рубахе с закатанными рукавами и перманентной улыбкой, не затрагивающей глаз. Жигули, сказал иностранец очень решительно.
97
Ак Торгу. Катя. Пожалуйста. Ты покажешь мне Кинэ? Я встречусь с ней? Когда-нибудь? Пожалуйста.