Ему позвонил папаша Спраул. Папаша Спраул показал себя сущим ревизионистом. Он и рассказал ему правду: Линетт сделала аборт в Литтл-Роке. И едва не истекла кровью.
Тогда их брак выстоял. Нытье Линетт грозило окончательно разрушить его.
Линетт принесла к телевизору подносы с едой. К ним на ужин пожаловал сам Линдон Б. Джонсон. Он сообщил о создании какой-то «комиссии Уоррена»[35].
Уэйн убавил звук. Джонсон шевелил губами. Линетт ковырялась в своей тарелке.
— Я думала, тебе будет интересно узнать новые подробности.
— У меня и так слишком много дел. И он никогда мне шибко не нравился.
— Уэйн, ты же был там. Такие вещи потом рассказывают внукам…
— Я же тебе сказал: я ничего не видел. И не собираюсь иметь внуков.
Линетт смяла свою салфетку:
— После приезда ты сам не свой, я тебя никогда таким раньше не видела. И не надо мне говорить, что только из-за этого Уэнделла Дерфи.
— Прости. Ляпнул, не подумав.
Линетт вытерла губы:
— Ты же знаешь, я оставила эту идею.
— Тогда объясни мне, что ты имела в виду.
Линетт вырубила телевизор.
— Раньше ты тоже бывал не в духе, но не так, как сейчас, — смотришь свысока, как все копы. Вроде, знаешь, «я видел кое-что такое, чего моей училке жене в жизни не понять».
Уэйн ткнул ножом в свой ростбиф. Провел пальцем по зубьям вилки.
Линетт поморщилась:
— Не балуйся за столом.
Уэйн отхлебнул лимонада.
— Ты чертовски умна — иногда.
Линетт улыбнулась:
— И не ругайся.
— Не за столом, а за подносом.
Линетт схватила вилку. Линетт сделала шутливый выпад в его сторону. Закапал кровавый мясной сок. Уэйн вздрогнул. Уэйн задел свой поднос. Его стакан опрокинулся, и еду в тарелке залило лимонадом.
Линетт выругалась: «Черт».
Уэйн пошел на кухню. Уэйн поставил поднос в раковину. Он обернулся. И увидел Линетт — она стояла у плиты. Она спросила: «Что случилось в Далласе?»
Уэйн-старший жил в южной части города — в Парадайз-вэлли, в роскошном особняке с отличным видом. Ему принадлежало пятьдесят акров земли. На пастбищах нагуливали жир молодые бычки. Которых потом резали ради барбекю. Трехъярусный дом, на каждом этаже — широкие веранды. Красное дерево и камень. Одна парковка с навесом для автомобилей занимала целый акр. К ней примыкала взлетно-посадочная полоса: Уэйн-старший летал на бипланах. Перед домом Уэйна-старшего реяли флаги: флаг США, флаг штата Невада, «Частная собственность».
Уэйн припарковался и выключил фары. Повертел ручку радио. Поймал трио сестер Магуайер — чудный распев на три голоса.
У Дженис была туалетная комната. Окна ее выходили как раз на парковку. Она пошла переодеться и не стала выключать свет — чтобы все видели.
Уэйн устроился и начал смотреть. Пение сестер было проникновенным. «Sugartime» слилась с «Sincerely». В освещенном окне появилась Дженис. На ней были теннисные шорты и бюстгальтер.
Она приняла эффектную позу. Сбросила шортики. Выбрала брючки-капри. Ее трусики натянулись и сползли вниз.
Она надела брючки. Потом распустила волосы и зачесала их назад. В черном облаке блеснула седая прядка. Серебро на черном — и розовое пятно штанишек-капри.
Она покружилась на месте. Грудь ее призывно качнулась. Сестры подпевали стройными голосами. Свет сделался приглушенным. Уэйн моргнул. Все произошло слишком быстро.
Он успокоился. Он выключил мотор. Прошелся по дому. И вышел на любимую веранду Уэйна-старшего. Вид с веранды, выходившей на север, был просто потрясающий.
Было холодно. На веранде лежали опавшие листья. На Уэйне-старшем был толстый свитер. Уэйн оперся о перила. Уэйн заслонил отцу весь обзор.
— И как тебе не наскучило смотреть на одно и то же?
— Люблю красивые виды. Как и мой сын.
— Ты так и не позвонил и не расспросил, как я съездил в Даллас.
— Мне вкратце рассказали обо всем Бадди и Гил, но теперь мне хотелось бы услышать и твою версию.
Уэйн улыбнулся:
— Вовремя.
Уэйн старший отхлебнул бурбона:
— История про игру в кости меня порадовала. Представил, как ты гнался за тем черномазым.
— Я вел себя смело, но глупо. Не уверен, что ты бы одобрил.
Уэйн-старший покрутил в руках свою трость.
— А я не уверен, что тебе нужно мое одобрение.
Уэйн обернулся. Стрип так и горел. Неоновые вывески пульсировали и переливались разноцветными огнями.
— Моему сыну довелось прикоснуться к Истории. Я бы не прочь услышать подробности.
Из Вегаса двигался нескончаемый автомобильный поток — исход проигравшихся — поток огоньков фар, движущийся на юг.
— Вовремя.
— Мистер Гувер видел фотографии со вскрытия. Он сказал, что у Кеннеди был совсем маленький член.
Уэйн услышал выстрелы на северо-северо-востоке. Какой-нибудь проигравшийся картежник — достал пушку и спускает пар.
— Джонсон как-то порадовал мистера Гувера хорошей шуткой. Он сказал: «Джек не брезговал случайными связями еще до того, как занялся политикой».
Уэйн обернулся:
— Не злорадствуй. Тебе ни хрена не идет.
Уэйн-старший улыбнулся:
— Для мормона ты матерщинник еще тот.
— Церковь мормонов — большая куча дерьма, и ты это прекрасно знаешь.
— Зачем тогда ты молился святым последних дней[36], чтобы они убили твоего ребенка?
Уэйн вцепился в ограду.
— Я и забыл, что рассказывал тебе об этом.
— Ты мне всегда все рассказываешь — и вовремя.
Уэйн разжал руки. Обручальное кольцо скользнуло вниз с его пальца. Он похудел. Он потерял аппетит. Он горевал о том, что приключилось в Далласе.
— Когда ты собираешься делать рождественский вечер?
Уэйн-старший принялся вертеть тростью:
— Не надо менять тему так внезапно. Так ты показываешь людям, чего больше всего боишься.
— Ты намекаешь на Линетт — не надо. Я вижу, куда ты клонишь.
— Никуда я не клоню. Ты женился совсем мальчишкой. Этот брак тебе давно наскучил, и ты сам об этом прекрасно знаешь.
— Как ты и моя мать?
— Верно.
— Я слышал это раньше. Ты, мол, здесь и при своем. А не идиот, торгующий недвижимостью в городишке Перу, штат Индиана.
— Правильно. Потому что я знал, когда надо было уйти от твоей матери.
Уэйн откашлялся:
— Хочешь сказать, что когда-нибудь я встречу свою Дженис и уйду от жены, как это сделал ты?
Уэйн-старший рассмеялся:
— Чушь. Твоя Дженис и моя Дженис — одна и та же женщина.
Уэйн порозовел. У Уэйна зашумело в ушах, черт побери.
— Ага! Я уже подумал: вот, я потерял власть со своим мальчиком — и тут же заставил его вспыхнуть, как рождественскую елку!
Где-то пальнули из дробовика. В ответ затявкал койот.
Уэйн-старший сказал:
— Кто-то проигрался.
Уэйн улыбнулся:
— Вполне вероятно, он продул свои денежки в одном из твоих казино.
— Одном из? Ты же знаешь, оно у меня всего одно.
— В последний раз я слышал, что у тебя доля в четырнадцати. И, согласно моей последней проверке, это противозаконно.
Уэйн-старший повертел тростью:
— Врать тоже нужно уметь. Надо всем говорить одно и то же, с кем бы ты ни имел дело.
— Я запомню.
— И где-то в то же самое время ты вспомнишь, кто тебя этому научил.
Какое-то насекомое куснуло Уэйна. Уэйн прихлопнул его.
— Не понимаю, к чему ты это.
— Ты вспомнишь, что этому тебя научил отец, возьмешь и выдашь какую-нибудь жуткую правду из чистого упрямства.
Уэйн улыбнулся. Уэйн-старший подмигнул. Он покрутил тростью. Покачал ей. Словом, исполнил весь свой репертуар.
— Ты все еще тот единственный полицейский, кому есть дело до цветных шлюх, которых кто-то избил?
— Да.
— Зачем это тебе?
— Из чистого упрямства.
— Не только. И из-за того, что сталось в Литтл-Роке.
Уэйн рассмеялся:
— Жаль, тебя там не было. Я тогда нарушил едва ли не все законы штата.
Уэйн-старший рассмеялся:
— Мистер Гувер нынче охотится на Мартина Лютера Кинга. Хотя сначала ему нужно найти кого-нибудь с репутацией «падшего либерала».
— Скажи ему, что я готов.
— Он рассказал мне, что обстановка во Вьетнаме накаляется. Я ответил: «Мой сын служил в восемьдесят второй воздушно-десантной дивизии. Но не спешите облизываться: он скорее займется белыми хулиганами, нежели черными коммунистами».
35
Речь идет о комиссии, учрежденной по инициативе президента США Линдона Джонсона для расследования убийства Джона Кеннеди. Возглавил комиссию Эрл Уоррен, председатель Верховного суда США.