Но этот зимний семестр стал иным. Каждую среду Робин покидала привычную обстановку и ехала через весь город (более коротким и прямым путем, чем в первый раз) на завод в Вест-Уоллсбери. По дороге она злилась на необходимость тащиться туда. Эти поездки отвлекали ее от работы. Дома ее ждало множество книг и статей в журналах, которые нужно было прочитать, осмыслить, извлечь из них суть, после чего выстроить систему. Жизнь коротка, критика вечна. Нужно было подумать и о карьере. Единственный способ закрепиться в академических кругах — это крепкая и впечатляющая обойма исследований и публикаций. И тут от Теневого Резерва нет никакой пользы. Напротив, он мешает, отнимая у Робин драгоценный свободный день, когда она не занята делами кафедры.
Впрочем, раздражение было отчасти напускным. Теневой Резерв — это то, на что можно пожаловаться Чарльзу, Пенни Блэк, то, чем можно объяснить заминку с другими делами. В глубине души Робин даже получала смутное удовольствие от поездок на завод и чувствовала свое превосходство над друзьями. Чарли и Пенни жили той жизнью, какую раньше вела Робин, — ограниченной узким академическим кружком. А у нее раз в неделю была другая жизнь и даже другая индивидуальность. Наименование «тень», казавшееся поначалу таким абсурдным, начинало приобретать наводящий на размышления смысл. Тень — это нечто вроде дубля, doppelgänger[12], но дублировала она не Уилкокса, а себя. Получалось, что Робин Пенроуз, которая один день в неделю проводила на заводе, была тенью той Робин, которая остальные шесть дней занималась женской прозой, викторианским романом и теорией постструктурализма. И тень эта была менее важной, куда более обманчивой, но такой же настоящей. Робин вела двойную жизнь и благодаря этому стала казаться самой себе более интересной и сложной личностью. Заповедник заводов и складов, дорог и транспортных развязок, испещренный железнодорожными ветками, как поверхность Марса каналами, Вест-Уоллсбери казался царством теней, темной стороной Раммиджа, о существовании которой не догадывались те, кто грелся в лучах культуры и учился в университете. Конечно, для сотрудников «Принглс» все было наоборот: Университет и все прочее располагалось в тени, чуждое, непостижимое, смутно пугающее. Постоянно порхая через границу этих двух зон, чьи ценности, приоритеты, язык и обычаи столь разительно отличались, Робин чувствовала себя секретным агентом. И, как все секретные агенты, время от времени испытывала сомнения в правоте своего лагеря.
— Знаешь, — сказала она однажды Чарльзу, — ведь миллионы людей не питают ни малейшего интереса к тому, чем мы занимаемся.
— Что? — рассеянно переспросил Чарльз, отрываясь от книги и прижимая палец к тому месту, до которого дочитал. Было это в одно из воскресений. Они сидели в гостиной-кабинете у Робин. В последнее время Чарльз стал приезжать чаще.
— Конечно, они не знают точно, чем мы занимаемся. Но даже если им объяснить, они не поймут. И даже если поймут, что мы делаем, они все равно не поймут зачем. И уж тем более — с какой радости кто-то нам за это платит.
— Тем хуже для них, — пожал плечами Чарльз.
— Неужели тебе совсем безразлично? — удивилась Робин. — Что вещи, которые нас так искренне волнуют… Например, сочувствует ли Деррида тайком идеализму, занимаясь критикой метафизики? Или является ли теория психоанализа Лакана фаллоцентричной по своей сути? Или совместима ли с диалектическим материализмом идеология Фуко? Неужели тебе наплевать, что все, о чем мы безостановочно спорим, читаем и пишем, для девяноста девяти и девяти десятых процента народонаселения — не пришей рукав?
— Не пришей что? — переспросил Чарльз.
— Рукав. То есть совершенно ни к чему.
— А ты знаешь, что рукав этот пришивают вон туда? — И Чарльз показал, куда именно.
— Серьезно? — захихикала Робин. — Тогда понятно, почему Вик Уилкокс потерял дар речи, когда я это сказала.
— Ты от него набралась?
— Наверно. Хотя он редко пользуется подобной лексикой. Он вообще-то пуританского склада.
— Протестантская мораль.
— Ну да… Слушай, я забыла, о чем говорила…
— Ты говорила о том, что на заводе никто не интересуется постструктурализмом. Что тут удивительного?
— Но неужели тебя это не огорчает? Для большинства людей не пришей… тьфу, безразлично то, что так важно для нас.
— Нет, не огорчает. С какой стати?
— Когда Уилкокс начинает доказывать мне, что научные степени в области изящных искусств — это перевод денег…
— И часто он об этом говорит?