— Там еще остались, — хмуро поведал мне Козин, успевший, как пострел, пробежаться по дому. — Их связали так крепко, что ходить не могут. Двоим пятки железом прижгли. Ууу, сука… — протянул урядник, посмотрев с ненавистью на работорговца и тиская рукоять большого кинжала, засунутого вместе с парой пистолетов за широкий пояс.
— Вашбродь, может, его того? — тут же предложил Муса.
«Гальча» затрясся, сделав правильные выводы, из поведения казаков.
— Сюда! Сюда! — раздался громкий голос из дома. — Петра Васильевича зовите!
Я быстрым шагом отправился на голос, мимоходом отмечая, как оживают лица освобожденных рабов, как их губы шепчут молитву, а руки подносят к губам простенькие крестики. Отметил для себя и немалое пространство богатого двухэтажного дома, искусную резьбу на всех деревянных деталях — на изящных колоннах, напоминающих свечу в рюмочке-подсвечнике, на опорах навесов, на лестничных перилах. Богатый дом, спору нет, хотя комнаты по-прежнему блистали не отделкой, а копотью на стенах.
Все мои наблюдения были тут же позабыты, когда я на втором этаже обнаружил возбужденных гребенцов, толпившихся у входа в темную каморку. Обычно спокойные, несуетливые, степенные, они размахивали руками с странным выражением на лице — одновременно и счастливым, и озабоченным. В отсутствие урядника Зачетова, оставшегося в обозе из-за сломанной руки, ими командовал казак из Червленой по кличке Лукашка.
— Что у вас стряслось? — обратился к нему.
— Да вот… Как бы… Как бы землячку встретили, — поведал он мне, немного запинаясь.
— Чего???
Я отстранил его в сторону и заглянул в комнату. В дальнем углу, еле заметные в скупом свете, падавшим из двери и ниши в потолке, жались две тонкие девичьи фигуры.
— Марьянушка! — окликнул одну из них Лукашка. — Выходи, не бойся, это наш ахфицер, Петр Василич.
Девушки не шевелились.
Ну не больно-то и надо! Начнутся сейчас слезы, сопли…
Повернулся к Лукашке:
— Почему землячкой назвали? Она с Терека, из гребенских станиц?
— С Терека! — радостно подтвердил казак. — Но не червленая казачка, а из Семейного Терского казачьего войска. Побратимы наши, соседи. Станица Каргалинская. Мы ее семью знаем. Добрые казаки.
Я присвистнул:
— Это как же ее в такие дали занесло? Через полмира?
— С тятей поехали в Кизляр сродственников навестить. А те нас на рыбалку на море подбили, — вдруг раздался звонкий девичий голос.
— Как же вас угораздило через все море перелететь?
Девушка все больше смелела:
— Не перелететь! Штормом нас унесло. Думали в Гурьев городок добраться, а вышло худо. Ткнуло нас в окаянный берег, а там степняки налетели. Прямо в воде, на лодке нас сцапали.
— Иии… — подпустив интереса в голос, спросил я.
— Кого убили, как тятю, кого в полон, — спокойно, как нечто житейское, поведал девушка о приключившейся беде. Видимо, уже отболело у нее.
— Не снасильничали тебя? — ляпнул я не подумав.
Ко мне метнулась темная тень. Маленький кулачок врезался в плечо.
— Болтаешь! Здесь девственницы моих лет в большой цене. 250 золотых мискалей[34]
! — гордо объявила девушка.
Много это или мало мне было неизвестно, да и не сильно интересовало. Гораздо больше — сама Марьяна. Ух, огонь, девка — чернобровая, глазищи как тарелки, станом гибкая как тростинка. И с характером. Сразу видно казачку. Но по моим меркам — соплюшка. Лет ей не больше шестнадцати. Вот же напасть мне на голову!
— А вторая кто? — кивнул я на оставшуюся в комнате фигурку.
— Зара! Персиянка она. Из Хорасана. Нас обеих хотели в ханский гарем продать, да не успели. Зарушка, иди сюда, не бойся. Офицер добрый, я-то знаю.
— С чего это я добрый? — растерялся я, озабоченный подрывом командирского авторитета. — Я строгий!
Хотел еще пару слов добавить, но слова застряли в горле. Из комнаты не вышла — выплыла настоящая шамаханская царица. Она удерживала двумя пальцами платок у рта, закрывавший пол-лица, но так хитро, что были видны и тонкий обвод коралловых пухлых губ, и блестящие чуть выпуклые темные глаза, и нежно-оливкового цвета матовая кожа, словно светящаяся изнутри, и очень правильные гармоничные черты с мягкими обводами, и приветливая улыбка. Как она смотрела! Боже, кто их, девушек, такому учит⁈ В ее взгляде — не меньше мегатонны доброты…
Я одернул себя мгновенным усилием воли. Куда ты, старый пень разогнался⁈ Ведь и этой чаровнице не больше шестнадцати, а может и меньше — женщины Востока рано взрослеют.
34
Мискаль — мера веса, монета в один мискаль весила 4.8 г, соответственно цена на девственницу равнялась 1.2 кг золота.